Операция «Лондонский мост»

Генри не ошибся в своих предположениях, и память его не подвела: они с Нечаевым сверились с ближайшей картой здания и оказались рады узнать, что почти добрались до места назначения. — Скорей бы, — обронил Сережа, держа наготове пистолет и высматривая по углам камеры, чтобы оперативно снести их. — Мы как будто вечность тут ходим. Он-то думал, что после катастрофы на Предприятии в подобной ситуации не окажется, однако поторопился с выводами, и все обернулось на порядок хуже: в прошлый раз он хотя бы был с Захаровым. Картер закивал, не подыскав более емкого ответа, но судя по глубокому вздоху и опущенным в пол глазам, мыслями он витал далеко от реальности. И даже собственная участь, казалось, волновала его не в первую очередь. — Как думаете, — начал он спустя некоторое время, когда молчать стало невыносимо до дрожи. — Нельсон с Харитоном в порядке? Он обманул бы всех вокруг и самого себя, заявив, что слова Уилсона не рвали ему до сих пор душу. Блефовал Дэвис первоклассно — обманывать людей некогда было его работой, — однако за неимением возможности хоть как-то опровергнуть его угрозы Генри чувствовал, как голова медленно превращалась в муравейник, кишащий дрянными мыслями. — Не думаю, док, я уверен, — выдал Нечаев с коронным оптимизмом, а когда повернул голову, то увидел, что Картеру это было позарез нужно. Как и ему самому. — В перчатке столько всего, что она делает человека почти неуязвимым, так еще и Харитон все вокруг контролирует. Он видит и слышит то, что мы не можем, так что я верю, что с ними все в порядке. Им даже легче, чем нам с вами. Легче в плане… ну… отбиваться. — Я полагаю, вы правы, — ответил ему Генри и заставил себя улыбнуться, как бы ни было трудно. — Спасибо. Эти слова не дали ему никаких гарантий и не избавили его от боязни потерять Нельсона навсегда, но они вселили надежду, подкрепленную фактами, и стало капельку легче. Его волнение никак не влияло на судьбу Стивенсона, зато ему самому едва не стоило жизни, и повторять такой опыт не хотелось. — Не за что, — сказал Сережа и добавил чуть погодя, заводя руку за голову: — Хотя я сам, знаете, переживаю… От своего мнения он ни в коем случае не отказывался, но все равно сердце было не на месте: он беспокоился за любимого человека, а не за друга, как наверняка делал Картер. И оно — сердце — не отыщет покоя, пока весь этот кошмар вокруг не закончится и угроза не будет полностью устранена. — Я вас понимаю, — отозвался Генри снисходительно, хоть и не сомневался, что характер душевных метаний у них с майором на порядок отличался. — Могу я спросить у вас еще об этом… — заговорил Сережа, и то усердие, с которым он напрягал свои извилины, явно отражалось на лице. — Как его там… Уилсоне? Если нам придется иметь с ним дело, я хотел бы знать, насколько он опасен. Один псих во главе парада — куда ни шло, а вот двое — уже серьезно. — Физически он вам не ровня, вы его пополам в два счета переломите, но вот мозги у него недурно соображают там, где не надо, — ответил Картер и задумался, с чего бы начать. — Он импульсивный, отчаянный, притом весьма боязливый человек, чья душевная слабость перед жизненными трудностями превратила его в чудовище. Но самое удивительное в этой истории то, что он до сих пор живой, и… честно, я затрудняюсь ответить вам, как такое возможно. Опираясь на опыт и знания, обретенные им за годы, даже десятилетия кропотливого труда, он не допускал ни тени сомнения в том, что Уилсону крышка и если он еще не скончался в муках где-нибудь в стенах гнилых трущоб, в которых прятался от полиции, то скончается со дня на день. В прошлый раз, когда они виделись лично и когда он устроил им с Нельсоном ад на земле, он задыхался и кашлял кровью в перерывах своей фальшивой исповеди, а теперь говорил, как ни в чем не бывало. Какая-то чушь несусветная. — Два года назад ему поставили тяжелый диагноз — аутоиммунный тиреотоксикоз. Проще говоря, его организм убивает сам себя, начав с щитовидной железы и нарушив тем самым все жизненно важные процессы. Если верить данным, он с детства отличался слабым здоровьем, а к совершеннолетию болезнь перешла в манифестную форму и с тех пор прогрессировала. Ни одна из доступных терапий не помогла ему, хотя, будем честны, к врачам он обратился поздно, поскольку денег не было. Он сирота и сам себе прокладывал дорогу в люди, вгрызаясь зубами в любую возможность. Однако жизнь не сказка, и никакого хорошего конца он в ней не получил. Лечение закончилось провалом, а потом его наконец дообследовали и вынесли неутешительный вердикт: на фоне ослабления резистентности к его тиреодиту добавилась лейкемия. — Рак крови? — уточнил Нечаев, потому что был не пальцем деланный и тоже много чего понимал в терминологии благодаря Харитону. — Все верно. В его случае течение было хроническим, более характерным для пожилых людей, так что умер бы он все равно не от этого, но моральный дух его оказался безвозвратно подорван. Позднее, ввиду длительных метаболических нарушений, у него стали сдавать органы, один за другим: сначала печень, затем почки, а следом и сердце, поэтому жить ему по самым благоприятным прогнозам оставалось месяцев десять. Примерно в то же время он потерял свою единственную и любимую работу, а работал он циркачом, если вам интересно, и был в своем деле хорош. Но вот из-за болезни у него затряслись руки и потерялась координация, так что о трюках и полных оваций залах пришлось забыть. Таким образом он в своем безумном одиночестве дошел до грани, начав вымещать свой гнев на остальных. Генри рассказывал об этом спокойно, избегая эмоций, которые отсылали его в кошмарное прошлое, связанное с делом «Капл-Брейкера». Однако именно оно со временем привело их с Нельсоном общение к тому, где оно находилось сейчас и делало каждого из них счастливым, поэтому все было на порядок труднее к пониманию. — Он ваш пациент? — К счастью, нет, — Картер округлил глаза, а руку положил на сердце для большей убедительности. — Мы с ним вообще не знали друг друга, пока меня не подключили к расследованию его преступлений. Но так уж получилось, господин Нечаев, что его злоба на весь свет затронула и нас тоже, что едва не закончилось трагично для меня и мистера Стивенсона. Как видите, обошлось, но и Уилсону удалось тогда уйти. Он сбежал и как сквозь землю провалился — мы думали, он где-то уже умер втихую, а если нет, то опасности в таком состоянии не представляет. Поэтому для меня загадка, почему он здесь и как связан с этим вашим безумцем. Я лично видел копию его медицинских заключений и всех исследований, ошибки в диагнозе нет. — Может, он его вылечил, — произнес Нечаев больше как утверждение, чем вопрос, и его не поняли: — Кто? — Чернышов. — На последней стадии болезни известные науке препараты неэффективны, лечение не разработано, — сказал Картер и в словах не сомневался, но его учтиво поправили: — Это у вас, — возразил Сережа и сразу замялся, лицо глупое сделал, чтобы его вдруг за умника не сочли. — Я сильно не в курсе, вам лучше бы спросить Харитона при случае, но… если я правильно знаю суть, полимеры могут подстраиваться под организм и… как бы… заменять в нем то, что надо. Он активно вертел перед собой руками, показывая жестами то, что был не в состоянии выразить дословно. На самом деле Захаров много чего ему рассказывал на досуге о том, как устроена изнутри перчатка и как работает его собственный организм, собранный после Болгарии по кусочкам, поэтому майор со временем понаторел в этих вопросах. Однако показывать в полной мере обретенные знания не спешил — как-то неудобно стало, да и спросу с умных людей больно много, так что он предпочел обобщить. — То есть, можно отрастить новую щитовидную железу с неуязвимыми клетками? И остальные органы? — спросил Генри и весь нахмурился. Он думал, его сейчас разубедят, но его не разубеждали: — Серьезно? — И не такое отращивали, док. У Картера изменилось лицо, и в изнуренном нервами взгляде мелькнули искры врачебного азарта. Подобно Харитону, он смотрел на мир глазами исследователя и был предан науке всем сердцем, а потому не мог игнорировать новости о прогрессе, который Англии пока что не снился. — Если все так, как вы говорите, то это изобретение достойно минимум Нобелевской премии, — вдруг оживился он, прикидывая в уме масштабы медицинского прорыва. — Не то чтобы мне прямо сейчас было до этого дело, но я не в силах остаться в стороне. Почему мир до сих пор не слышал о подобной практике? Она спасла бы миллионы людей по всему свету. — Дело в том, что этот вид полимера можно использовать еще и как оружие, а не как лекарство. После одного инцидента было решено все утилизировать… — начал Сережа, но договорить не успел: — Осторожно! В оградительном жесте он выставил перед доктором руку, а тот понял намек с первого раза: замолчал и остановился за широкой спиной товарища майора. Из-за угла доносились нехорошие звуки, и мгновенья спустя на них выскочил озверелый покойник. Он растопырил руки и вытянул их, норовя схватить жертву и растерзать на куски, но как бы стремительно он ни надвигался, шансов опередить пулю из винтовки у него не было: Нечаев нацелился и пальнул ему аккурат между глаз. — Видите, — произнес он, опуская оружие и ставя его обратно на предохранитель. — В плохих руках это очень опасно. — Я уже понял, — протянул Генри себе под нос, переступая через неподвижное тело. — Стало быть, не все образцы были ликвидированы. — Ага. Чернышов тайно продолжил работу, а под конец сошел с ума. — То есть получается, одно и то же химическое соединение способно и исцелять людей, и подчинять их волю? Нечаев закивал. Он как никто другой знал, как это правило работало на практике, превращая его в марионетку по первому щелчку пальцев кукловода. — Допустим. Что лекарство, то яд, вопрос в дозировке… Получается, Уилсону чисто в теории могли предложить волшебное лекарство в обмен на помощь и информацию, а он согласился, — вслух рассуждал Генри, почесывая колючую щеку. — Но судя по голосу, он более чем в своем уме, в отличие от тех несчастных, что попадаются нам на пути. — Необязательно убивать, чтобы контролировать сознание. Иногда… иногда полезнее оставлять его живым. — Человека? — Ну да… — протянул Сережа и взгляд потупил. — Объект. — А Уилсон об этом знает? В ответ пожали плечами. Нечаев не имел оснований утверждать то, в чем не был уверен, но почему-то им с Картером одновременно подумалось, что об обратной стороне исцеления Уилсону не сообщили. Так или иначе, это являлось лишь очередной догадкой, которую они не могли ни подтвердить, ни опровергнуть — оставалось только идти по строго выверенному пути и надеяться, что их усилия не обернутся провалом. — Можно еще один вопрос, док? — подал голос Сережа, собрав в кучу мысли, поскольку любые серьезные разговоры на чужом языке воспринимались им как испытание. — Задавайте. — Он немного личный, если честно. Генри широко раскрыл глаза и уставился на майора в ожидании, но вид его был благодушным, без толики раздражения: — Тогда попробуйте. — Вы ведь верующий, если я правильно понял? — осмелел Нечаев, однако надолго его не хватило и он стушевался: — Извините, я… мне просто стало интересно… у нас так не принято особо… вот я и… — Харитон мне рассказывал еще давно, что вы все там непробиваемые атеисты, — тактично перебил его Картер, чтоб тот не мучился: — И знаете, что я ему на это сказал? — Что? — Бог с вами! — махнул рукой и засмеялся, а Нечаев выдохнул и посмеялся следом за ним. — Я думал, все врачи в этом похожи. Он был совершенно честен и не вкладывал в вопрос ничего обидного. С тех пор как он вырвался из-под гнета Волшебника и зажил свободным человеком, он с изумлением открыл для себя множество вещей, мнений и точек зрения, о существовании которых раньше не догадывался — не полагалось — и шаг за шагом учился вылезать из кокона, который ткали вокруг него не один год. Каждый выход из зоны комфорта давался ему трудно, и если обычно на выручку приходил Захаров со своим подвешенным языком, сейчас он был предоставлен самому себе. Но все равно не сдюжил и имел полное право считать это личной заслугой. — Профессия не обязывает вас ни принимать веру, ни отказываться от нее, — ответил Картер, ничуть не смущенный подобным интересом. — И никто не обязывает. Нечаев посчитал его слова справедливыми и правильными, однако любопытство его не было удовлетворено в полной мере. Узнать подробности он, разумеется, застеснялся, да и слов подходящих сходу не подобрал, поэтому криво улыбнулся, поджал губы и сделал вид, будто они только что классно поговорили. Однако актер из него был паршивый, настолько, что это сразу заметили: — Мне довольно трудно обрисовать вам полную картину, господин Нечаев, — вновь заговорил Генри, — но вот, что я вам скажу: у каждого в сердце своя вера, личная и неприкосновенная, и каждый ищет в ней что-то близкое сердцу. То, что я врач, накладывает на это отпечаток, ведь ответы на многие вопросы мне дает наука. Я не считаю и стану говорить пациенту, например, что рак у него развился по воле судьбы, а не из-за метаплазии клеток его же организма, которые переродились в злокачественные формы и утратили способность к саморазрушению. Однако это вовсе не мешает мне придерживаться определенных убеждений и думать, что далеко не все в нашем мироустройстве наука в состоянии объяснить. Да и вряд ли у нее это когда-нибудь получится. В противном случае она просто опровергнет саму себя. — Ого, — выдал Нечаев первое, что пришло на ум, и передал свои эмоции довольно точно. Он успел перевести в уме и понять практически все, за исключением врачебных тонкостей, и мог спокойно отложить это на потом, чтобы обдумать. — Это… это очень здорово. Спасибо. Он хотел бы выразиться более красиво, как-нибудь по-литературному, но не обладал пока достаточным потенциалом к красноречию и обошелся малым: — Харитон рассказывал мне немного про Англию и про вашу культуру, про веру в том числе, но без подробностей. Да и не относится это к культуре, наверное… Это ведь правда личное. — Рассказывал о нас, говорите? — полюбопытствовал Генри. — И что же, если не секрет? Сережа автоматически напрягся и воздуха в грудь набрал, будто собирался озвучить ужасные вещи, но на самом деле он вспоминал и трезво оценивал силы перед тем, как открыть рот. Какой бы пиздец вокруг ни творился, а позориться перед культурными людьми не хотелось — так уж он был воспитан. — Что у вас тут вкусное пиво, — выдал он по итогу с лицом чрезвычайно серьезным. — И что вы… вежливые все чуть ли не с рождения, а без вашего английского чая и дня прожить не можете. — Надо же, нигде не приврал, — изумился Картер, и ему стало забавно. — Странно только, не упомянул о нашей гипертрофированной чопорности. Мы, вообще-то, редкостные зануды, особенно некоторые, — он, вероятно, имел в виду себя. — А вы, простите? — Что? — Какие вы люди, господин Нечаев? Как народ. По вашему мнению. Когда майора об этом спросили, его стремление к интеллектуально богатому общению резко упало, ведь все, что касалось его мнения, вызывало в нем состояние паники. Он привык отвечать все строго по заученному тексту, сухим и грубым языком — особенно в разговорах «на стороне», — а подключать воображение или мыслить глубоко абстрактно в его обязанности не входило. — Я не знаю, — замычал он, старательно придумывая хоть какие-нибудь варианты. — Ну, мы… наверное… гостеприимные, стойкие. Общительные, — добавил он, вспоминая Зинаиду или Ларису, которая могла со своей подружкой Муравьевой часами без умолку трындеть. — В целом, я имею в виду, я не про себя. — Возможно, вы просто чересчур самокритичны, хотя не мне судить, — сказал ему Картер, и уголки его губ сложились в едва заметной улыбке. — Я лично полагал, военные живут весьма посредственно. Я это не в укоризненном ключе, не поймите меня превратно, — наскоро прибавил он, замахав руками, — у вас работа тяжелая, я понимаю, изнурительная, и вечно пули над головой свистят. В такой обстановке сложно постигать тонкие истины, однако вам это удается. Примите мои искренние комплименты. Нечаев засмущался. Он вообще не любил, когда его хвалили, тем более посторонние люди — он вечно искал в их словах подвох, но Генри не ассоциировался у него с лицемерием, и ему стало приятно услышать, что хоть у кого-то мнение о нем со временем улучшилось, а не наоборот. — Профессия ведь ни к чему не обязывает, — повторил он недавно услышанную фразу, сочтя ее к месту, и не ошибся: — В самом деле, какая мудрая мысль, — подхватил Картер и деловито поправил манжеты на рубашке. — Стало быть, сказать ее мог только гениальный человек… Эти странные, в большинстве своем спонтанные разговоры, где напускная легкость таила за собой панический испуг, немного увели их от гонки со временем и от маниакального счета каждого шага, который приближал их к цели. Они снова повернули, миновали коридор и затем шли прямо, пока не уперлись наконец в укрепленную дверь с надписью: «Блок компьютерного управления» — Ну неужели, я не могу в это поверить, — хмыкнул Генри иронично, всплеснув руками, и его смешанные чувства были Нечаеву ясны. — Мы с вами оказались не так безнадежны… На всякий случай он подергал дверь, но чуда не случилось — она оказалась закрыта на магнитный ключ. Тогда Картер не стал ничего выдумывать: вежливо уступил проход, отошел к стенке и уверенным тоном сказал Нечаеву: «Ломайте ее к чертовой матери!»

*

Пробуждение Нельсона выдалось не из приятных и по ощущениям соответствовало всему испытанному в забытье ужасу: его как будто поездом переехали, причем в обе стороны. Но он хотя бы очнулся, а это был уже отдельный повод не падать духом. Локация вокруг кардинально сменилась, и Стивенсон даже не сразу признал в размытых очертаниях главную галерею комплекса, длинную и светлую ввиду обилия окон. Но он оказался именно там, на кафельном полу, и пока что не был уверен, радоваться ему или нет. — Как себя чувствуете? — незамедлительно справился о его состоянии ХРАЗ, стоило тому пошевелиться. — Честно? Как выброшенный на берег Темзы кусок дерьма, — простонал Нельсон, ощущая, как ноет и болит каждая мышца измотанного тела, словно его излупила ногами толпа какой-нибудь шпаны. С усилием он перевалился на живот, чтобы затем раскачаться и усадить себя на колени. Вскакивать на ноги он не торопился, не желая упасть и обтереть носом пол, так что взял небольшой тайм-аут до тех пор, пока окончательно не придет в чувство. Как минимум взгляд уже прояснился, в ушах практически не гудело, а картинка вокруг почти не двоилась. — Ну зачем вы о себе так грубо? — юркие провода мельтешили прямо перед глазами, и Нельсон убрал руку подальше от лица. — У вас, между прочим, завидная маневренность в силу гармоничной комплекции. Вы в хорошей форме. Захаров быстро адаптировался к новому телу и разобрался с управлением, хотя по первости косячил: если Сережа — натуральный шкаф, способный одним ударом кулака зашибить насмерть, то у Стивенсона габариты были явно поскромнее, но занятия спортом и отсутствие вредных привычек оказались выгодной инвестицией. — Рад слышать, — никакой радости, однако, Нельсон не испытывал, а беспощадный трындеж из перчатки мешал ему думать. — И спешу заверить вас в том, что противник ликвидирован, а ни одно животное не пострадало. Захаров без преувеличения собой гордился. Видел бы кто, как он сносил мертвецам их перекошенные кабины, будто бы занимался этим всю жизнь вместо науки, а еще он в который раз убедился, что выпускать гнев через физическую силу — отличный способ освежить голову. Один удар железкой по лицу до хруста челюсти — и все, и ничего для удовлетворения больше не надо. Оттого-то он и пребывал теперь в приподнятом расположении духа, а упорство перло из него, как из рога изобилия. К тому же приключилось еще кое-что, что привело Харитона в активное состояние и дало почву для размышлений, однако он не торопился вскрывать все карты сразу. — Я рад в квадрате, — прыснул Нельсон, жмурясь от боли в висках. Новости прозвучали и впрямь хорошие, просто ему в данный момент было не до смеха. — Рад, да. Только вот… что со мной такое? Он превосходно помнил, какие бредни виделись ему в том неизведанном месте за гранью реальности и чистого сознания, и ему думалось, что Чарльз имел к этому прямое отношение. А еще он знал, что физически не в порядке, и это беспокоило: то там, то тут спонтанно возникала боль, которая сковывала мышцы и, поднимаясь от конечностей к голове, становилась невыносимой мигренью. — В каком смысле? — уточнил Захаров, но увидел, как Нельсон схватился за бок, не в силах продышаться, и догадался: — А, это… — он взмахнул проводами так обыденно, словно бы речь шла о пустяках. — Видите ли, вы… то есть я, возможно, пропустил пару ударов в схватке с врагом. Некоторые из них оказались весьма быстры и изворотливы. — Ты… Что ты сделал, еще раз? Стивенсон рывком поднял голову, и его взгляд, нацеленный на перчатку, на мгновение опустел. Осознание того, что его использовали, догоняло разум и было ужасней, чем он себе представлял. Оно нарушало личное, неприкосновенное сроду пространство внутри, и ему искренне хотелось верить, что иных вариантов не оставалось, поскольку решение отдаться целиком в чужие руки дорого ему обошлось. Но Нельсон был крепкий нравом, а потому посчитал себя не столько жертвой, сколько идиотом, которому тут знатно пудрили мозги. Не то чтобы он лично рвался в бой и сильно страдал из-за того, что ему не дали такой возможности — его просто выбешивал этот саркастичный тон вкупе с тем фактом, что единственным источником информации о произошедшем был Чарльз. И пускай он сдержал обещание, вытянув их из заварушки живыми, Нельсон не располагал возможностью проверить его слова и имел все основания быть недовольным: — Я доверился тебе не для того, чтобы ты меня угробил! — высказался он, когда голос его достаточно окреп, и сразу нарвался на шквал встречных аргументов: — Да не драматизируйте вы так, мистер Стивенсон, в самом деле. Травмы не смертельные и даже не угрожают жизни. После боя я провел полную диагностику вашего организма и не выявил серьезных проблем. Так что не благодарите, — лепетал Захаров, как проклятый. — Считайте, я сэкономил вам кучу денег на рядовые походы к врачам. Однако в будущем вам стоит обратить внимание на легкие — на данный момент их функциональное состояние в норме, но у вас имеется склонность к фиброзу. Поскольку вы не курите, есть вероятность, что это наследственное. А печень-то у вас какая! Дай бог каждому. Я, честно, даже позавидовал немного, хотя мне она больше не за чем. Он все говорил и говорил, не давая слова поперек вставить, а Нельсон едва поспевал укладывать в голове те бешеные потоки информации, что обрушились на него в первые минуты здравого сознания. Он зажмурился и протер свободной рукой лицо. Затем опустил голову, согнулся, норовя спрятаться куда-нибудь в себя, но когда открыл глаза вновь и нечаянно посмотрел на одежду, то немедленно об этом пожалел, увидев похожие на кровь пятна. Он сделал надрывный вдох, который отозвался на выдохе едва слышным стоном, и подумал, что жалеть себя будет потом, иначе свихнется. — Вы чего? — насторожился Захаров, не способный игнорировать его резкий упадок духа, и голос его теперь не звучал так энергично. Его анализаторы зафиксировали мрачную смесь из эмоций, интерпретировать которые с точностью он не мог, однако наверняка помнил, что нечто подобное возникало и у Сережи в голове, стоило тому впервые услышать, как его отправляли в лимбо против воли. Сеченов отправлял, и только. Иные подробности Харитон предпочел опустить. — Ничего, — ответил Нельсон, не поднимая глаз. — Мне просто больно. Больно, да… — До сих пор? Захаров, разумеется, понял, что ему соврали, но соврали не до конца, так что он произвел сканирование еще раз и вынужден был признать допущенную ошибку: — Проглядел, извиняюсь. Стало быть, я не откалибровал ваш болевой порог до адекватного значения, что немедленно исправлю. Не волнуйтесь, эти ощущения недостоверны и не являются признаками каких-либо физиологических нарушений. Уж чего, а слов на ветер он не бросал. Пара секунд — Стивенсону стало легче дышать; голова наконец-то прояснилась, способная отныне полноценно мыслить, и в боку тянуть перестало. — Так лучше? — Да, — Нельсон прислушался к себе и кивнул, после чего медленно разогнул спину. — Спасибо… Не так давно он не отказался бы сорвать с себя перчатку и выдернуть из нее провода, однако вот он немного остыл, раскачался, выслушал гору оправданий и в итоге принудил себя к смирению. Ладно: не умер — и слава богу, с остальным как-нибудь потом разберется. Любые выяснения отношений сейчас навряд ли дадут мало-мальски результата, зато отнимут много сил, которые без того заканчивались. — Всегда пожалуйста, мистер Стивенсон, — расстелился на его ладони ХРАЗ, — мы же с вами команда. Нельсон изобразил на лице иллюзию улыбки, но выглядело до того фальшиво, что самому тошно стало, и он прекратил. — Выходит, мы почти на месте… — он окинул взглядом пустую галерею, где остались следы беспорядка, паники и чьей-то борьбы: цветы с подоконников валялись разбитыми на полу, вдалеке виднелись засохшие лужи крови и чьи-то туфли на каблуке, в суматохе слетевшие с ног. — Если верить плану здания, то да, большая часть пути была нами успешно пройдена. — Надеюсь, это хорошая новость, а не плохая. Стивенсон собрал в кулак волю, чтобы встать, и получилось с первого раза. Его, правда, в сторону повело и пришлось за стену держаться, однако выглядел он при этом целеустремленно. — А почему она должна быть плохой, позвольте полюбопытствовать? — Захаров втянулся назад в перчатку, но его мелкие огоньки продолжали мерцать и следить за обстановкой. — Как минимум потому, что в здании находится человек, устроивший здесь бойню, и вряд ли он настроен дружелюбно. А у меня толком оружия нет, кроме тебя и пистолета. Нельсон ощупал карманы, где лежали патроны — их количество толком не изменилось, и ему не хотелось думать, каким именно способом в таком случае Чарльз разбирался с мертвецами. — Не всегда количество имеет решающее значение. Порой качество куда важнее, а за качество собственных систем я ручаюсь. Стивенсона его ответ не особенно впечатлил, равно как не прибавил ему уверенности, поэтому он не стал отвечать. Только задумался в очередной раз о том, как там Генри справлялся со здоровяком на пару. Майор произвел на него впечатление местами странное, однако он, если верить рекомендациям, был человеком отважным, исполнительным и честным в бою. Ну а Картер… про него Нельсон и так все знал и просто надеялся, что дела у них идут как минимум по плану. — Что это за место, в которое я попадаю, когда отключаюсь? — спросил он, вспомнив, что у него остались к Чарльзу неозвученные претензии. — Оно называется лимбо. — Лимбо? В смысле чистилище? — уточнил Стивенсон, а у самого на нервной почве рот перекосило. — Прелесть какая… Нельзя сказать, чтобы он трепетно верил во что-либо сверхъестественное, но он точно подумать не мог, что окажется в таком месте еще при жизни. — Религиозные ассоциации здесь не при чем, банальное совпадение, — охотно объяснял ему Захаров. — Лимбо — удивительное в своем роде место абстракций и бессознательного. Это гораздо больше, чем сон, и не имеет ничего общего с реальным миром. — Тогда почему оно настолько жуткое? — Жуткое? Хм, впервые слышу. Оно для каждого свое, и если вам оно напоминает сцены из кошмаров, то все вопросы к вашему подсознанию, я за это не отвечаю. — В смысле не отвечаешь? — воспротивился Стивенсон, и брови его нахмурились. — Ты мало того, что использовал мое тело, как какой-то… не знаю… резервуар… — Поправка! — выкрикнул ХРАЗ. — С вашего разрешения. — Да какая разница?! — Большая… — Ты мне весь мозг вдоль и поперек взборонил! — Неправда, — манипуляторы устремились наружу из перчатки и сотрясались, отстаивая свою позицию. — Я соблюдаю границы субординации, между прочим, и я не подключен к вашим мыслям, воспоминаниям или иной личной информации. Хотя мог бы. — Врешь… — насупился Нельсон и огляделся на всякий случай по сторонам: слышимость в галерее была отменная. — А смысл мне вам врать? И смысл нагонять кучу всякого ужасного в вашу голову, как будто вам реальности мало. Зачем? Чтобы сейчас это от вас выслушивать? — Захаров изогнул провода в виде знака вопроса и, не получив сразу ответа, продолжил: — К вашему сведению, это контрпродуктивно, а я не заинтересован саботировать наше с вами сотрудничество. Стивенсон призадумался. Все его изначальные аргументы имели обвинительный характер и крутились вокруг Чарльза, однако тот доказывал, что не при чем, и казался убедительным, так что решимость Нельсона заметно сбавила обороты: — Но… разве ты не в состоянии влиять на этот лимбо? — В состоянии, чисто теоретически, но в вашем случае клятвенно заверяю, что ничего не делал. Весь опыт, пережитый вами, есть лишь проекция вашего подсознания и только. Признаться откровенно, я удивлен, что вы в принципе что-то оттуда запомнили. С научной точки зрения это было любопытным открытием, которое Харитон непременно возьмет на заметку. Все же интактное тело, не знакомое ранее с полимером, реагировало на него по-своему и противоречиво, что подогревало азарт. Сложись обстоятельства иначе, он бы вдоль и поперек Нельсона прошерстил в научных целях и не давал бы гарантий, что его методы исследования останутся в рамках гуманности. Однако приходилось довольствоваться малым, вдобавок к Стивенсону он уже по-своему притерся: интересный он оказался человек, неплохой, пускай и со странностями. Да и Харитон, чего греха таить, форму былую растерял с тех пор, как с Сережей связался, и если раньше он без колебаний нарушал чужие границы себе в угоду, используя порой силу, то теперь — в крайних случаях, таких как сегодня. — Оно все было таким реальным… Последовательным и даже относительно логичным, — рассказывал тем временем Нельсон, напрягая память. — Лица, места. Как будто я их где-то видел и оно мне отдаленно знакомо, но я никак не могу разобраться до конца, что это было. — Вы ведь изучали, как работает человеческая психика в нештатных ситуациях, и я не очень понимаю, что вас так беспокоит. — Изучал, да, но… — начал было он и вдруг запнулся, потому что сам себя загнал в тупик: — Я не знаю… Это не походило на сон в классическом его виде или на галлюцинацию. То, что ему довелось увидеть, отозвалось где-то в глубине и словно было с ним органически связано, однако психом он себя не считал и становиться им не собирался. Он, черт возьми, Уилсона пережил, не съехав мозгами, и скатиться до дурдома так легко было бы обидно. Просто он с подобным ранее не сталкивался, вот и все, и Чарльз это подтвердил. Но все равно впечатления так себе, повторять не хотелось. — Думаете, вы попали куда-нибудь в параллельную вселенную, как, не знаю… герой современных романов? — съязвил Захаров, чтобы поддернуть его и привести тем самым в тонус. — Я думаю, что мне все здесь уже осточертело. — Не могу не согласиться! — Извини, что наехал на тебя без оснований, — Нельсону пришлось постараться, чтобы сказать это, однако он умел вовремя признать неправоту и сделать шаг навстречу, что в командной работе являлось навыком обязательным. Харитона застали врасплох, что было явлением поистине редким. Он замер ненадолго, потушил огни, а потом снова зашевелился, как-то осторожно и медленно. — Оставьте, это рабочие моменты. Я бы на вашем месте подумал то же самое. Он не претендовал на извинения, однако, получив их, взглянул на Нельсона под иным углом. У Захарова за спиной имелась масса проблем, даже нравственность периодически подводила в таком-то возрасте, но в вопросах уважения он всегда был честен с собой и окружающими. И умел платить тем же: — А вообще позвольте сделать вам комплимент. — Мне? — опешил Стивенсон и даже шаг сбавил, настолько его сбили с толку. — Вам. А кому еще-то? Я ожидал, учитывая вашу эмоциональность, что вы будете гораздо дольше рефлексировать на тему произошедшего, но вы великолепно держитесь для того, кто не привык к подобным ситуациям. Это я вам сейчас серьезно говорю, если что. Как бы ему порой ни хотелось удавить Стивенсона проводами, характер у него был волевой, а вести с ним диалог он мог практически на равных, чего не делал давно. С Нечаевым так не получалось, и в полной мере «показать себя» он возможности не имел. Если начинал иногда чрезмерно душнить или докапываться, то его либо сразу нахуй посылали при всей любви, либо попозже, а тут на каждое слово десять прилетало, причем каких… Одно удовольствие. Нельсон поперхнулся воздухом. Округлил глаза, захлопал ими, и в первую очередь ему стало забавно. Невзирая на очевидную колкость в свой адрес, он ничуть не обиделся и не усомнился, что Чарльз был с ним откровенен, хоть и выразил это в особой манере. Как бы он ни отрекался от всего людского, он оставался человеком, и этим все сказано, а с людьми Стивенсон работать умел. — Ого, — произнес он в итоге, отойдя от ступора, и заулыбался. — Полагаю, от тебя такие похвалы дорогого стоят. Не то чтобы они были сильно нужны ему, как и мнение Чарльза в целом, но обстановку это разрядило. — Вы только не обольщайтесь сильно, а то мало ли там… — вздохнул ХРАЗ театрально. — Зазнаетесь… — Сказала говорящая перчатка с манипулятивными наклонностями. — Вот теперь я вас узнаю! Выше нос, мистер Стивенсон! Скоро мы будем на месте, — воскликнул Харитон. Начал он за здравие, а закончил как всегда, в своем стиле: — И пока идем, я хотел бы задать вам один важный вопрос. Даже два, наверное. Да. Два вопроса, если вы не против. — Задавай. — Как вы считаете, люди способны измениться со временем в лучшую сторону? В том плане, что могут ли они, имея внутри пагубное стремление поступить не во благо, а вопреки, пойти ему наперекор? Нельсона это озадачило. Озадачило хотя бы по той причине, что он не понимал контекст, а подобные вопросы обычно просто так не задавались: — Могут. Почему ты спрашиваешь? — Да так, любопытно стало послушать вашу позицию на этот счет в свете последних событий, — вещал ХРАЗ самым обыденным, монотонным голосом. — Вы человек подкованный в плане психологии, меня с такими редко жизнь сталкивала, и вашу оценку чужому поведению я вправе считать объективной. Ну так что? Стивенсона это не убедило на все сто процентов, учитывая склонность Чарльза к недомолвкам, но явных поводов уличить его во лжи у него не было, и пришлось отвечать: — До тех пор, пока человек отдает отчет своим действиям, это его ответственность и его выбор, меняться ему или нет. Любые мысли не страшны и не представляют опасности до тех пор, пока остаются в голове. В голове, да, и при желании они поддаются фильтрации и контролю. Немного другой расклад, к примеру, с шизофрениками. Они могут не отличать галлюцинации от реальности, придумывать сюжеты, которых нет, и свято верить в это. Особую опасность представляют подростки, поскольку их психика наиболее уязвима, а при наличии расстройств остро на все реагирует. Но если мы говорим о психологически здоровом индивиде, который сознательно нарушает социальные нормы, то для него не существует оправданий. Из перчатки понимающе угукнули, и возникло недолгое молчание. — А как по-вашему, есть ли какие-нибудь сторонние факторы, способные влиять на этот процесс и на этого, как вы выразились, индивида? — Ты имеешь в виду триггеры? — нахмурился Нельсон и даже представить не мог, о ком они сейчас говорили и относилось ли это к ситуации в принципе. — Не совсем, — ХРАЗ завернулся спиралью и тут же раскрутился обратно. — Скорее нечто более обобщенное. Стимулы. — Стимулы в плане мотивации? — подчеркнул Стивенсон и задумался, когда огоньки ему закивали. — Да, определенно. На человека в целом всегда возможно повлиять извне, вопрос лишь в том, позитивное это влияние или нет. Постой… Ты сейчас кого-то обелить пытаешься? Он начинал нервничать: интуиция подсказывала ему, что где-то кроется подвох, а чуйке своей он привык доверять. Но Чарльз это упорно отрицал: — Ни в коем случае! — Тогда в чем дело? Нельсон вдруг вспомнил, что виновник сего «торжества» — бывший сотрудник организации, к которой относился и Чарльз. Коллега, иными словами. И ему не понравилось, какие домыслы стали лезть ему в голову. — Раз уж вы так упрямо ищете конкретики, то получайте: это мой личный интерес, и я хотел услышать второе мнение касательно обозначенной проблемы. Ваше мнение, — Захаров был не особо доволен тем, что на него надавили, но уступил. — Я услышал его, и я благодарен вам за честность. Только и всего. Договорив, он поставил точку уверенной интонацией, показав тем самым, что тема закрыта, и Стивенсону пришлось смириться. — Если не ошибаюсь, вопроса было два, — рискнул напомнить он чуть погодя. — Два, да. Какой второй? — Ах да, спасибо, чуть не забыл, — воспрянул Харитон и усмехнулся как-то странно, лукаво и не очень хорошо: — Кто такой Уилсон?

*

За время отсутствия Нельсона в материальном мире приключилась одна весьма непредсказуемая ситуация, в корне меняющая положение дел. Пока Захаров разматывал врагов направо и налево, выпуская пыл и сполна вкушая излюбленное им чувство контроля, — а вернее, немногим позже, когда никого из них уже не осталось, — из рупора заговорили: — Привет, Нельсон! Харитон встал, как вкопанный, только глаза на всякий случай в пол уткнул и развернулся от ближайшей камеры вполоборота, чтобы не портить незнакомцу сюрприз. Этот голос был молодым, глуховатым и совершенно не здоровым с психической точки зрения, но он определенно не принадлежал Чернышову, что делало все в разы занимательней. — Не ожидал снова встретить давнего знакомого? — не унимался тот, и молчание собеседника его раззадоривало. — Дай угадаю, ты в самом деле считал, что этот больной придурок Уилсон где-нибудь копыта отбросил? Без лечения его дни сочтены, какая драма! — издевался он, сам себе подыгрывая. — Жалкое существование влечет за собой не менее жалкую смерть. Но я ведь говорил тебе тогда, помнишь, что жизнь бывает несправедлива? Это работает в обе стороны, к твоему сведению. У честных и трудолюбивых она отберет все до последнего и не подавится, однако стоит махнуть рукой на раздутые нормы морали, стоит… стоит лишь нацепить на себя ее шкуру, плевав на других, как она — жизнь — будто с тобой уже заодно против всех остальных. Харитон выслушал его, ни разу не перебив, а потом, когда у Уилсона кончился запал что-то доказывать, поднял голову, скрестил на груди руки и спросил прямо в камеру: — Ты кто? Молчали на другом конце провода долго, даже слишком. Как вдруг ответчик проснулся: — Издеваешься? — Нет, — прозвучало максимально спокойно. — А хотя знаешь, забудь, мне все равно наплевать. Я с шестеркой говорить не буду. Хозяина мне позови, — реакции не последовало, и пришлось надавить: — Живо! Судя по щелчку, микрофон динамика отключили, однако не прошло и минуты, как он заработал снова, и к Харитону обратился уже совсем другой человек, хладнокровный, рассудительный и сдержанный: — Я слушаю. — Здравствуй, товарищ, — заговорил Захаров на родном языке и теперь наверняка знал, с кем был на связи. — Сколько лет прошло. — Харитон, — искренне удивился Чернышов. — Недурно выглядишь. Молодость тебе к лицу. — Спасибо. Не могу сказать того же о тебе, увы, но ты не переживай, годы никого не красят. Я смотрю, ты решил не заморачиваться и пойти по пути массовой расправы? Мало кого он доводил до добра, к твоему сведению. — Думаешь, мне не наплевать? — надменная усмешка. — Их гнилая система не смогла не только защитить мою дочь, она не смогла даже найти виновного в ее смерти. Да мне насрать с высокой колокольни на них на всех, на их семьи и на то, что они со мной сделают. Если доберутся, конечно, а это под вопросом. Что мне больше терять? Статус? Работу? — усмехнулся снова. — После устроенного вами захвата Предприятие развалилось на части и все глобальные проекты были похоронены. Жизнь? Единственное, пожалуй, что у меня осталось, да только ценности в ней никакой. Но ты всегда был эгоистом, Харитон, тебе не понять. — Не спорю. Однако из нас двоих ты преступник, а я… — А ты вообще мертв! — вспылил Чернышов, однако быстро себя осадил и прокашлялся: — И крови на твоих руках предостаточно, не надо строить из себя святого. Передо мной уж точно. Такие люди, как ты, не меняются, потому что они все внутри гнилые и ничего не видят дальше своего раздутого эго. — Много ты обо мне знаешь, чтобы мозгоправа включать, — уперся Захаров, кинув в сторону камеры косой взгляд, и эта риторика в свой адрес начала его потихоньку бесить. — Я даже вспомнить не могу, когда с тобой в последний раз лично общался, настолько это событие ничтожно по своей значимости. А ты тут заявляешь, что читаешь меня, как открытую книгу. — Да тут и знать нечего, достаточно видеть поступки. Вовремя ты переобулся под шумок, повезло. Жаль только, что Сеченов изначально поставил твои мозги выше дрянного характера, это вышло ему боком. Было бы в стократ больше пользы, сделай он тебя обычным искусственным интеллектом без воли и непрошеного мнения. — Справедливо, — ответил Харитон и повел чужой головой. — Я могу строить из себя кого угодно, тебя забыл спросить, но факт остается фактом: живым тебе отсюда не уйти. Надеюсь, ты понимаешь. И если тебе, может, все равно, то как насчет твоего собачонка? Не знаю, где ты его откопал такого потешного, но он аж задыхается, когда мысли свои озабоченные выражает. Он-то знает, что ты ему приговор подписал? Они разговаривали о Уилсоне в его присутствии совершенно свободно, будучи уверенными, что этот идиот ничего не поймет. И были правы: — Я спас ему жизнь, и он мне обязан, — сказал Чернышов напористо. — Все честно. А на твоем месте я бы с выводами не спешил. Куда ты без своего туповатого майора? В нем хоть сила есть, не то что в этом пи… — замешкался, подбирая выражения, но ничего приличного не придумал, а договаривать ему было противно. — Ну его к черту. — В этом в ком, повтори? — переспросил Харитон и был просто уверен, что ослышался. Потому что он знал только одно слово, которое бы так начиналось, и значило оно весьма неприличные вещи. С другого конца брезгливо рявкнули. — Неважно. Может, ты хоть сейчас ко мне прислушаешься? На Предприятии вечно свысока на меня смотрел, как на грязь под ногами. — Сомневаюсь, будто что-то с тех пор кардинально изменилось, но ты попробуй, — криво улыбнулся Захаров и плечи демонстративно расправил. — Мало ли, повезет. Изобретение твое, к слову, неплохое, — добавил он, потому что Чернышов приумолк (очевидно, со злости). — Хотя вряд ли ты сам до него мозгами дошел, это больше Димин почерк. Ты хороший исполнитель, спору нет, но до гения не дотягиваешь. — Мне не нужно твое признание, и доказывать тебе что-либо я тоже не намерен. Много чести. — Тогда к чему разговор? Сам себе противоречишь. — К тому, что у меня есть кое-что, до чего ты наверняка мечтал добраться. И я тебе это отдам, если прекратишь строить из себя не пойми кого и окажешь мне небольшую услугу. Харитон прикусил язык. Единственным, чем он маниакально хотел бы овладеть, был полимерный массив, который сперва опечатали, а затем направили в утиль. Однако он сомневался, что ход его мыслей совпадал с таковым у его собеседника. И все-таки стоило проверить: — Хочешь сказать, тебе есть, что предложить мне? Внимательно слушаю. И тогда они стали разговаривать по-другому. Без обвинений, без дешевых попыток вывести друг друга из себя. Напротив, с напылением какого-то патологического уважения, как если бы сидели за одним столом у Сеченова в переговорной и обсуждали там очередной новаторский проект. Чернышов излагал свои идеи четко, практично и без лишних подробностей, а Захаров не перечил ему: слушал и молча делал выводы. — Ну что? — спросил его Чернышов. — По рукам? Захаров намеренно выдержал паузу, причем долгую, тягучую. — Не знаю, — отмахнулся он, словно бы не был заинтересован. — Ты не слишком убедителен, да и рычагов давления у тебя нет. Похоже на блеф и попытку набить себе цену. В действительности он так не считал. Раз в чьих-то руках остались экспериментальные образцы полимерных субстанций, о которых даже ему не было известно, то немудрено, что и фрагменты массива могли утечь за пределы Предприятия «мимо кассы». А в них хранилась такая власть и такие безграничные возможности, от которых у Харитона едва ли слюни не текли, причем до сих пор. Потому что никто, кроме него, не осознавал в полной мере этой мощности и не смог бы ей по-настоящему распоряжаться. — Уговаривать не буду, дело твое. С тобой или без, я своего добьюсь, а массив мне просто оказался не нужен, вот и предлагаю. Я думал, он пригодится в деле, но нет, вскрыть по швам эту шарашкину кантору было легче легкого, в четыре-то руки и с двумя рабочими мозгами. Если примешь сделку, ты знаешь, где меня искать. Хотя вы, как понимаю, и так туда направляетесь. И еще, — добавил он в конце непреклонно, — перед тем, как обвинять меня, для начала спроси-ка у себя вот что: будешь ли ты говорить своему «телу» о том, что ты ведешь его в западню? Молчишь? — тихий, довольный смех раздался по ту сторону колонки. — Тогда конец связи!