Сам дурак

      На руках Миши каждый день появляются всякие каракули. Иногда это короткие списки продуктов, иногда бессмысленные цифры или слова, а иногда стихи и строчки песен. Последние так быстро стираются, что даже жалко, и поэтому Горшенев переписывал все в отдельную тетрадь, даже даты сверху проставлял. Он не знал, может и не пригодится, но жаль такому сокровищу пропадать. Ему правда казалось, что строчки, написанные на его запястьях, гениальны. Они наполнены кусочками какой-то единой картины, которая у Горшка в голове мало собиралась в общую, но ему было интересно. Сам он не писал никогда, хоть иногда и очень хотелось. Дёргал себя в такие моменты, сам не зная почему, кажется, совершенно заурядный страх получить ответ. А кто там на другой стороне, откуда Миша знает, может это какой-нибудь мужик сорока лет в тюряге, или ванильный мальчишка, слушающий попсу. Хотя, конечно, и первый и второй вариант с точки зрения логики быстро отсеивались. И все равно, страшно было до ужаса. Может сам Миша ему не понравится? Тупая, конечно, мысль, что он, как девочка сопли развесил, какая разница понравится не понравится, главное, чтобы весело вместе было, а потом все само как-нибудь склеится. А ручка все равно ладони так и не коснулась. К окончанию школы и поступлению в техникум у Горшка скопилось аж три целиком исписанных тетради. Он хранил их с особенной бережностью, главным образом почти не трогая без надобности, так как знал собственное умение пролить то же пиво абсолютно на любые поверхности, когда оно просто оказывалось у него в руках. Иногда Миша даже дописывал что-то от себя, потом зачеркивал и вновь писал, как будто находился в диалоге. А ещё Миша буквально ощущал какую музыку необходимо положить под эти строки, чтобы песня действительно ожила, старался наигрывать на гитаре иногда, но одному было совсем не в кайф. Леша помогал неплохо, но их дуэт уши отца не любили даже больше, чем каждого по отдельности, и собираться приходилось только когда Юрий Михайлович уходил на работу. Летом, после окончания школы, Балу в очередной раз настаивал на том, что они должны использовать эти текста в качестве песен для «Конторы». В конце концов, если родственная душа Михи так старательно стирает все это с рук, значит нафиг ничего ему и не нужно, пусть послужат доброму делу. Горшок был в корне не согласен, и на протяжении всех трёх месяцев буквально кусал Шуру всякий раз, когда тот подходил к шкафу с заветными записями. В конце концов его обозвали бешеным и оставили в покое «дрочить на своего сказочника». Миша возмутился тем, что Балу вот так просто взял и выдвинул предложение о том, кем является связанный с ним человек. Но сказать было нечего, предчувствие подсказывало, что друг прав. Но песни он все равно забирать себе не будет, не по-пацански это, без разрешения вот так брать, когда встретит его, или ее, чем черт не шутит, то спросит. Ну, или, если человек окажется говно, то с чистой совестью заберёт писанину, в качестве моральной компенсации. Тридцать первого августа, за день до начала учебного года в техникуме, Горшок неожиданно заметил на своей руке какую-то совершенную мазню. И нет, он любил, когда его родственная душа рисовала, получалось очень хорошо, особенно на тыльной стороне ладони, всякие там жуткие морды, но в этот раз рисунок был как будто выведен дрожащей рукой, и Миха даже нахмурился. Следом за подобием рисунка где-то на запястье гуляющим почерком появилась фраза «ты тут?». То что это было «тут» и «ты» Горшенёв понял раза с пятого прочтения, положение текста было неудобное, да и сам он оставлял желать лучшего своей разборчивостью. Бухой что ли? Это было точно обращено к нему, непосредственно, родственной душе художника и писателя, в общем, всего такого творческого человека. И Миша не знал как ответить, и отвечать ли вообще. Ну, что он ему ответит, «да»? Или может «мужик, задолбал, мне завтра вставать рано?». Горшок в очередной раз дёрнул себя, ведь не знал, ё-маё, есть там у его связанного-повязанного хуй или нет. В раздумьях прошло целых десять минут, за которые на руке Михи появились два цветочка, одна морда, похожая на самого Горшка, а также пара штрихов, кажется, оставленных случайно. В конце концов, когда Горшенёв наконец взял ручку, на второй руке жирным таким шрифтом, размашисто и, очевидно, злостно, написали «ну и иди нахуй, дурак недотраханный». Такого Миша точно не ожидал и захлебнулся негодованием, это что за херня? Он тут сидит, думает, блять, три часа, что бы такого ответить, а этот мудак его нахуй шлёт! Следующие полчаса Горшок носился по комнате, выдворив оттуда Лёшу, который печально стал ютиться на кухне под какой-то мамин фильм из старого телека. Миша юлой вертелся по узкому пространству, измеряя расстояние от двери до окна своими широкими шагами, будто это помогло бы успокоиться. Никакая пьяная голова, с точки зрения Миши, не позволяла писать такое незнакомым людям. Особенно, если этот незнакомый человек твоя родственная душа. Не то, чтобы Миха был особенно суеверным, скорее наоборот, но здесь в силу вступала его внутренняя интуиция, которой, к слову, он и руководствовался большую часть жизни. И эта самая ебучая интуиция говорила ему, буквально орала в уши, что все это не просто так, что записюльки на пальцах и строчки на локтях это как их в «конторе» музыка, то, что связывает крепко-крепко, на всю жизнь. Но кожу жгло этим противным пренебрежением, и Горшенёв, плюнув, естественно фигурально, так как за такие вещи разозлиться могла уже и мама, вытащил все тетради стопкой, и швырнул в мусорное ведро, стоящее в углу комнаты. Листочки от такого кощунства в ужасе разлетелись, бабочками начиная порхать по комнате. Миша, зло рыча, пинал каждый листок и даже не убрал с пола, пусть валяется так, чтобы по нему весь вечер Леха топтался своими ботинками, а завтра днём все ребята нагрянут и тоже потопчутся, основательно так. Последним этапом мести Горшенёв всё-таки забрал ручку со стола и, хлебнув воздуха в лёгкие, как перед погружением в прорубь, сильно давя на кожу, начал писать чуть выше запястья левой руки. Вышло всего два слова, а писал он их по буквам так долго, будто целое выпускное сочинение осилил, но был собой доволен. В дополнение к этому Миша открыл опять шкаф, заглянул в зеркало, и без капли стыда и совести нарисовал на лбу большой такой член. И даже яйца обрисовал жирно, чтобы выделялись. На этом запал закончился и, отбросив ручку на кровать, Миша рухнул туда же. Отец ещё не пришел домой с работы, так что можно было со спокойной душой покурить, разве что не забыть через часик открыть форточку. Сигареты радости не принесли, а только сильнее тревожили. Возможно, Миша и погорячился, а может и нет, в любом случае решит завтра. — Мишенька, ты погладил на завтра брюки? — Неожиданно и забывая о том, чтобы постучать, зашла мать. К виду сына с сигаретами она уже, более менее привыкла, хоть и морщилась все ещё, а вот рисунок на лице ее озадачил. Сложив губы в букву «о» она как-то неловко помялась в дверях, затем вздохнула, не желая, кажется, знать таких подробностей, и повесила рубашку на плечиках прямиком на дверную ручку. — Бога ради, в первый день постарайся как-то, — Она обвела по кругу свое лицо ладонью, подразумевая нарисованный хуй, — без этого. — А потом можно, мусь? — Хохотнул Миша и получил один из тех самых укоризненных вздохов матери. Вообще он и так и так собирался идти завтра с этим в техникум. Но подумал, что сейчас идти умываться слишком лень. Пнув пущеного наконец в комнату Ягоду под зад в сторону открывания форточки, Горшок кинул окурок в банку из-под фасоли на столе и завернулся в одеяло прямо в домашней одежде. Сильнее чем ссоры с отцом и долгие репетиции выматывало только думать о вечном. А на кой хуй ему достался такой идиот в родственные души — это что-то из разряда вопросов о смысле жизни. В восемь тридцать девять Юрий Михайлович, уходя, пятый раз зашёл в комнату к сыновьям. Оба спали сладко, будто им никуда и не нужно. Оба были подняты криком прямо в ухо и по стойке смирно понеслись одеваться. Завтрак, столь заботливо приготовленный мамой, был безжалостно запихнут в одного только Лёшу, да так что хлеб у него чуть из ушей не полез. На перекрестке они разделились, один помчался в школу, второй же двинулся в сторону техникума. Кажется, стоило хотя бы разок сходить туда до первого сентября, ну, да не важно, опоздание, по крайней мере, не будет давать мнимых надежд преподавателям. Через пол квартала от дома Миша вдруг ощутил странный зуд в затылке. Как будто он что-то важное забыл, что хотел сделать вчера. С другой стороны Ягода ничего не сказал и просто улыбался ему по-идиотски скаля зубы, почти каждый день так, Горшок привык. В учебное заведение Горшенёв влетел почти с ноги, портя весь лоск надраенных матерью в ночи туфель. Нужная аудитория, как на зло, на четвертом этаже, лестница жутко неудобная, так что в кабинет Миша яростно стучался потный с ног до головы. Преподаватель резко открыл дверь, и Горшенёв ещё несколько ударов пустил куда-то в воздух, чтобы наконец сверху вниз глянуть на нового классного руководителя. Мужчина внимательно посмотрел на Мишу, тот в свою очередь ответил беззубой улыбкой. Затем он обернулся куда-то назад с выражением лица крайней заинтересованности. — Ну, проходите, как вас биш? — Отступая на шаг назад хихикнул преподаватель. — Миша. Горшенёв, прошу это, ё-маё, прощения, заблудился в этих ваших этажах, — Вытирая потные ладони о рубашку радостно выдал Горшок, слава богу, не попалась мерзостная стерва, как бывшая его классная. — Ну проходите, Горшенёв. Вон, — Мужчина указал на третью парту рядя у окна, — туда, туда, как раз вашего вида товарищ. И в следующий раз советую приходить не с такой явной позицией к вашему процессу обучения на лице. А то обоих ждёт весёлый разговор с ректором. Миша ничерта не понял. А потом понял, ударив себя по лбу. Точно, ебаный хуй, совсем про него забыл! Оборачивался к парте, на которую ему указали, Миша медленно, оттягивая момент. Он совсем не так себе видел это все, что обычно в розовых соплях обмусоливают в книжках и фильмах. Нет, если бы хотя бы в одном любимом мамином фильме показали, как двое идиотов будут сидеть друг на против друга с хуями на лбу, то мир бы точно перевернулся. Когда Миша присел за парту, его мир нисколько не взлетел вверх тормашками, а просто слегка покачнулся. Улыбка у парня в дурацком пиджаке была притягательнее всего, что он когда-то видел. — Андрей Князев, Князь, — Протянул руку парень. — Горшок, Миха, — Пожал в ответ и отпустил глаза, наблюдая на чужом запястье надпись его почерком «сам дурак». Пожалуй, он заржал слишком громко, но это того определенно стоило. — А я это, твои эти писюльки, стихи там и песни все записывал, — Выдал вдруг Миша, плюнув на пальцы, продолжая оттирать со лба рисунок, — если будешь вести себя козлом, ё-маё, заберу в нашу группу, будем вместо тебя петь, понял да? Князь продолжал улыбаться, будто лицо не уставало. — Тогда я с вами буду. И больше не игнорируй, обидно, вообще-то. По возвращению домой после пар Горшок обязательно вытащит тетради, соберёт все листики, наорет на брата, потому что тот опять в ботинках прошёлся по всему этому добру. А ещё первым напишет «ну чо свободен?» на руке гелевой протекшей ручкой, когда сядет за стол. И обязательно получит ответ.