Поворот в Суздаль

Водится мнение, что в Киевской Руси все вставали с петухами, как по будильнику. Может, оно в идеале так и было, но никто не идеален. В том числе, и Лёва. То есть, Егор. Лёвой его нарек брат Борис, он как-то услышал от какого-то торговца это заморское слово. Оно поразительно подходило брату, куда лучше, чем Егор, данный по святцам, вот и прижилось. И хоть Борис был не в курсе, что означает это слово, он был уверен в своем выборе на все сто процентов. Лёва просыпался, по обычаю, часа через два после того, как затихал противный визг петухов, от летящей в него рубахи или куска ткани. Он долго ворчал, приходил в себя, потом шел на речку, умыться. Завтрак он просыпал, поэтому до обеда перебивался чем Бог подаст. Везло летом, когда поспевали яблоки, груши и сливы. Лёва по-тихому крал по штучке, и живот совсем не урчал. Была бы его воля, он бы и спал до этого самого обеда, который для него превращался в завтрак, но большая семья ему такой роскоши, к сожалению, не позволяла. — Егорушка, петухи давно пропели, дитятко. Поднимайся, на сенокос пора, — будила его в детстве мама. Егорушка тогда бурчал, недовольно хныкал, закрывал руками уши и спал дальше. Мама пыталась с ним бороться, но когда маленькому Егорушке исполнилось 6 годов от роду, поняла, что это бесполезно. Егорка слушался только Борю. И то, далеко не во всех вопросах. Борис был для него неоспоримым авторитетом. Он старше своего брата почти на три года, всегда ему что-то показывал и наставлял. Косить надо так, так нужно полоть, яблоки собирать так, чтоб не помялись. Любимым занятием Лёвы была рыбалка. Не та, где рыба попадала в сети и ее добивали гарпунами и острогами, а та, где нужно было тихо-тихо сидеть, притаившись в кустах, а потом поймать осетрину, или щуку. Суп из этой рыбы был самым вкусным на свете. Куда вкуснее надоевшей овсяной или пшенной каши. В Суздале, где жил Лёва, был большой запрет ходить в лес кому-то, кроме мужиков, нуждающихся в древесине. Изредка было разрешено бабам, в период, когда поспевали лесные ягоды, чтобы собрать урожай и сварить варенье на зиму. Остальных отлавливали и заставляли работать на благо города с месяц. Потом отпускали. Обычно этого хватало, чтобы у авантюристов пропало желание лезть в темный лес. Дед Михаил Карась, который жил в деревне дольше всех, сказывал, что там водятся страшные племена диковинных существ, то ли зверей, то ли людей, которые пару сотен лет назад крали детей и растерзывали глубоко в лесу. Михаил раньше рыбачил около леса, на берегу. До него нужно было добираться через заросли дубов, но улов там всегда был знатный. Лёва с интересом всякий раз выслушивал легенды Михаила, а потом долго и внимательно смотрел на чащу. Она с детства манила его своей тайной, казалось Лёве, надуманными легендами о волках, диких котах и лисах. Знахарь Андрей там тоже бывал частенько, на лесных опушках росли нужные ему травы. — Запомни, Егорка, в лес без надобности не суйся. Растерзают, как нечего делать, — поучал он, очередной раз словив его за шкирку и предупредив попытку сбежать. — Ну Андрей, я не бывал там ни разу! Может, оно и не так страшно, а? — Страшно, Егор. Не суйся. Андрей был немногим старше самого взрослого ребенка из семьи Лёвы, поэтому воспринимался как друг и соратник. Он наставлял в свое время Бориску, поэтому и для юного Лёвы тоже был авторитетом. Лёва особенно не любил сенокос - для него это было сродни пыткам. С самого раннего детства он любил носиться по полю, на выпасе коней. Казалось, что больше всего на свете. Но больше всего на свете он любил Борю, поэтому лошади занимали почетное второе место. Бориска, после работы в поле устраивался рядом с костром, около которого сидел Лёва в компании комаров. Ночью по сравнению с днём холодало, поэтому лучше места, чем рядом с огнем, придумать было сложно. Кони паслись до самой ночи, а Лёвка до самой ночи сидел, обхватив себя руками, и слушал рассказы брата. Изредка и Михаил или Андрей присоединялись к их посиделкам, и тогда рассказы становились ещё интереснее. С ними и через рощу, разделявшую поле и Суздаль, идти было не страшно. Первые разы, когда Лёва шел с братом, он откровенно трусил. — О, а ещё в лес собрался! Ты же трусишка, куда тебе? — журил Бориска, и Егорке приходилось справляться с душащим страхом. На десятый раз стало уже не так страшно. На пятидесятый остался только маленький, но мерзкий червячок тревоги. Этой ночью, после выпаса, Лёве не спалось. Он с интересом поглядывал на дверь, частокол и верхушки деревьев леса. Егорка слез с сеновала и подкрался к двери. Оглядев спящую семью, он сам себе кивнул и выбрался из избы. С лёгкостью парень нашел дырку в частоколе - они в детстве излазали весь забор с обеих сторон. Благо, телосложение позволило проползти через небольшое отверстие. Лёвка долго гипнотизировал взглядом речку и дернулся от стука рядом. — Господи! — выкрикнул Лёва и тут же зажал рот рукой. — Куда ты побежал, окаянный? — зашипели на него. Лёва выдохнул. — Бориска... — Никаких «Бориска»! Баломошка! Куда тебя черт тащит? Совсем не думаешь. Лёву за воротник притаскивают к избе. — Марш спать, чтоб до утра не вставал! Ишь, чего придумал...— ворчит Боря. Лёва принимает виноватый вид, понуро ползет к постели, укладывается и засыпает, по обычаю, почти до полудня. «Ничего», — думает он перед сном. — «Ничего, я доберусь до чащи. И докажу, что все эти легенды - сплошное пустословие».