Хорошо с тобой, да плохо без тебя

      Выбешивающий жёлтый свет из прожекторов, духота, вместе с пылью летающая в темноте, и позорно пустой зал — Андрей снова пел совершенно один. Вернее, не совсем так. Андрей снова пел в одиночестве, которое от него не могли отогнать ни его группа, ни мизерное количество самых, очевидно, преданных поклонников.              Семнадцать дней назад они с Михой окончательно, кажется, разосрались.              Шестнадцать ночей назад Андрей — впервые за несколько лет — ощутил распирающую его черепушку боль. А ещё она — боль — пульсировала где-то в области сердца и печени. Не сильная, но достаточная для того, чтоб умножить её на полтора и понять, насколько плохо Михе. Эту боль Андрей с полпинка узнавал.              «Блять, Мих, ты снова запил. Тебе ж нельзя. Нельзя!» — только и думал Андрей, пытаясь при том отгонять все эти мысли о том, что Михе, видите ли, хуёво. Двадцать лет было хуёво, двадцать лет Андрей думал об этом. Сейчас не хочется. Надо о песне думать.                     

Поздно, Адель! Ты сделала свой выбор…

                    Сердце щемило сильнее, в горле першило.              «Блять, а вдруг с ним что-то серьёзное? Вдруг захлёбывается в блевотне? Или в отключке лежит?»              Андрей взял особо высокую ноту, которой быть в песне не должно было.              «Сука! Да перестань ты думать! Он всё равно хуй не пойми где — чем ты ему поможешь-то, помощник хуев? А ещё тебе всё равно! Слышишь? Всё равно!»              Но горло давило всё сильнее. А Андрей уже не различал чьё это чувство — его или Михино? В пальцах закололо. Это тоже неясно чьё.                     

… Останешься такой, как прежде, мне, невежде, будет что исправлять…

                    Голос вдруг подскочил, у Андрея вздрогнули руки. Микрофон едва не упал ему под ноги. В пальцах уже не просто кололо — болело жгуче, будто их методично резали. Он посмотрел на одну из ладоней.              Бледные полосы белели на красной и потной руке. Кое-где даже выступала кровь.              Ясно теперь, чьё чувство.              «Мих, ты чего творишь-то, блять?..»              Полосы вздувались всё быстрее — на подушечках пальцев, в местах их сгибов, по линиям ладоней. И горели.              Чужая рука коснулась плеча Андрея.              — Князь, всё нормально? Ты чё это? — встревоженно спросил кто-то голосом, кажется, Каспера. — Андрюх?              «Меня это не касается. Больше не касается. Пусть бухает сколько влезет и режется до полного побеления, мне посрать. Похуй, похуй, похуй».              — Простите! — обратился Андрей сначала к тем нескольким людям в зале, а потом повернул голову к Касперу и сказал чуть тише: — Ничего, всё нормально, показалось, что голос сорвал чутка. Продолжаем.              «Как ты продолжать собрался, гений? Тебя трясёт».              Андрей лишь прикрыл глаза, прогоняя пиздопротивный жалкий голосок внутри.              Как там пел человек, что был старше и мудрее?                     

Моя ладонь превратилась в кулак,

И если есть порох, то дай огня —

Вот так.

             И Андрей сжал на микрофоне пальцы до побеления костяшек. Невзирая на боль. На любую боль.              «В той же песне было ещё «Солнце моё, взгляни на меня». Так какого хуя не смотришь? Игнорируешь? Солнце твоё режется сейчас. Бухает как не в себя. А ты тут стоишь, деньги скудно зарабатываешь. Тьфу!»              Андрей игнорировал это. Пел что-то в микрофон, старался, еле-еле сам понимал, что произносил. Кое-как допел он «Адель» и, выйдя за кулисы, подозвал кого-то, сам не помнит, кого. В глазах темнело.              — Мы можем сделать перерыв?              — Андрюх, ты бледный весь! Конечно! Может, лучше вообще объявить, что концерт окончен? Всё равно народа нету почти.              Андрей аж встрепенулся.              — Нормальные, нет? Люди пришли к нам, сколько бы их там ни было. Давайте перерыв только, мне сделать надо кое-что. Минут десять или пятнадцать.              — Ладно, валяй.              Андрей, сам не помня себя — не от боли, но от иного чувства — моментально рванулся в гримёрку. К телефону.              «Миха…»

Песен ещё ненаписанных сколько?

Скажи, кукушка, пропой,

В городе мне жить

Или на выселках?

Камнем лежать

Или гореть

Звездой?

                    

***

      «Больно? Мне тоже больно. Ничего, Андрюх, ничего, ё-моё. Это даже приятно. Сейчас ты почувствуешь. Я уже почти не злюсь. Мне уже почти не больно. Внутри, конечно. Всё с кровью утекло».              Миха сидел на краю постели в своём номере. Всё вокруг было заляпано алыми каплями — ковёр на полу, белая простыня, джинсы, всё. А он смотрел только на изрезанные пальцы, продолжая рассекать кожу осколком бутылки.              «Эта капля — Шура. Вон та — группа моя. А вот эта — Андрюха. Князь, то есть».              Вдруг зазвонил телефон, и Миша вздрогнул и особенно глубоко порезался.              — Да блять! Кому надо-то?!              Миша кинул осколок на пол. Он подскочил к телефону, кажется, наступив на тот самый осколок — хотя, не то что бы это его как-то волновало.              Едва он взглянул на экран телефона, глаз его дёрнулся, а любая боль — даже дохуя приятная — оказалась забыта.              Звонил Андрей. То есть, Князь.              Дрожащей окровавленной рукой Миша взял телефон. Капля крови размазалась по пиксельному хуёвенькому экрану, на котором всё равно чётко высвечивалось проклятое и желанное "Андрей Князев" — Миха недели две назад, или три, чего он точно не помнил, переименовал на это самое официальное имя-фамилию с простецкого и родного "Княже". Переименовал, но не удалил. Слабак.              «Сука, как прижало, так звонит, — подумал Миша, но тут же осёкся: — Блять, да Андрюха... Андрей не такой, ё-моё. Терпила он, не будет из-за боли высираться. В любом случае, он звонит — я этого ждал. Сука! Да, ждал, ждал... Надо брать. Надо…»              Судорожно нажал Миша на кнопку ответа. Но очень медленно прислонил к уху. Как будто боялся голос услышать и всё забыть.              — Алло, Мих!              Миша приоткрыл рот. Хотел что-то сказать и не смог выдавить ничего.              — Мих? Я это... Ты чё делаешь-то?              — В смысле? — моргнул Миша так медленно, будто вновь был под хмурым.              — Только не притворяйся, я тебя прошу, — фыркнул Князь таким привычным тоном, что Миша стиснул зубы. — Ты же, блять, прекрасно знаешь, что я, ну, знаю. Ну, ты понимаешь.              — Ты про связь-то?              — Да. Ты чё, руки резал что ли? — совсем уж в лоб спросил Князь. — У меня всё шрамами пошло.              Молчание.              — Мих? Мне страшно до пиздеца, когда ты молчишь.              — Да резался, ё-моё! Резался. И бухал. И резался. Ты поэтому звонишь? — не думал так Миша на самом-то деле. Вернее, не хотел думать, но шёпот воспалённой обиды был сильнее него. Его было уже не остановить. — Пальцам больно? Карандаш выронил или что? Только теперь и позвонил. Когда тебя коснулось, ё-моё.              Миша сжимал телефон всё сильнее, давил на царапины, но боли не чувствовал. А Князь молчал.              — Ну чё молчишь-то ты теперь, ё-моё? Сказать нехуй?              — Так вот ты как думаешь, — тоном, который Миша не раз и не два слышал, протянул Князь. — О себе типа переживаю, да?              — А разве нет? — обиженно, как ребёнок, сказал Миша.              — Знаешь что? — Андрей вздохнул, явно раздумывая сказать или не сказать. — Если бы это было так, то я бы дал тебе помереть. В любой из предыдущих "удачных" для этого моментов. Мне похуй на боль. Один раз потерпел и больше не мучаюсь. С твоими зубами, ломками, хуёмками, клиническими, бухаловом. Один раз перетерпел бы и здоровее был бы. Мих, это как ломка, понимаешь? А я, блять, как типичный нарик — снова и снова всаживаю себе в вену, вместо того, чтоб один раз перетерпеть и вылечиться… — он замолчал. А у Миши заколотилось сердце. Андрей шумно выдохнул в трубку.              — Я понимаю тебя. Всегда понимал. Я не хочу лечиться от тебя. Потому что, это самое... я без тебя не могу.              Миша сжал телефон в руке чуть ли не до посинения. Некоторые уже запёкшиеся ранки снова разодрались.              — Даже после всей хуйни?              — Особенно после всей хуйни. Без твоих, сука, выебонов, понимаешь, не могу. И ты без моих не можешь, признай же, — голос Андрюхи улыбался. Миша и сам улыбнулся. — А то как ты без новых шрамов от стёкол обойдешься?              — Только попробуй.              — Пересрал же тогда. Как я сейчас.              Миха встряхнул волосами и посмотрел на изрезанные ладони.              — Месть считай.              — Да-а-а. Теперь-то мы в расчёте. Но только за окошко.              — Что ты будешь требовать с меня за остальное?              — Твою жизнь, — слишком уж просто ответил Андрюха.              — Чего?              — Я с тобою буду. Ты со мной. Ты болтать будешь, я — молчать. Ты пушинка, я как камень, — и рассыпался смехом. Мише показалось, что сквозь смешки проскочил всхлип. — Понимаешь? Как раньше.              — Двое против всех.              — Я про нас писал.              — Я знаю.              — О как.              Миша быстро-быстро моргнул, протёр слезящиеся глаза.              — Нихуёво ты завернул, ё-моё. Поэт Есенин, — перевёл он в шутку всё, чтоб не разрыдаться окончательно. — Распизделся.              — Ну, не всё же тебе.              — Хочешь сказать, пизжу много?              — Ой, всё, — напускно сердито сказал Андрюха. — Реально же сейчас распиздишься. А я слушать не могу, мне на концерт надо, зрители, понимаешь, слушатели. Я тебя ещё послушаю, ну, твоим слушателем буду, фанатом, так сказать, но потом, хорошо? Успеешь мне на уши присесть. Небось, за половину месяца набралось уже чего рассказать. Ты это, главное, утихомирься. Давай тогда, до встречи.              Миша хотел поворчать про "сольный концерт" и тому подобное, но лишь поджал губы и промолчал. Вместо этого он тихо сказал:              — Андрюх… Ты это, ё-моё… Удачи тебе. На концерте, в смысле. Ну и вообще…              Короткое молчание из телефона и, наконец, благодарный выдох на том конце провода.              — Спасибо, Мих. Спасибо.              Миша прижался к телефону ухом так, будто хотел влезть в него, чтоб к Андрюхе отправиться.              — Пока тогда? До встречи.              — До встречи!