The Gift

— Срочно! Тахикардия с последующей остановкой сердца! Немедленно начинаем реанимацию! Армин подбегает к пациенту и начинает делать непрямой массаж сердца. В голове уже по привычке послышались ноты Stayin’ Alive. Является ли совпадением то, что песня, под которую врачей с первого курса учат реанимировать человека, буквально называется «Останься в живых»? Эта мысль появлялась чуть ли не каждый раз, когда он отсчитывал тридцать нажатий и два вдоха. Реаниматолог появился почти сразу. В помятой синей больничной рубашке и со следами подушки на лице, он схватил дефибриллятор, пока сестра сообщала состояние пациента: — Уровень кислорода в крови — сто. Девяносто минут. Ровно столько врачи боролись за его жизнь, цепляясь за последние ниточки. Его звали Конни Спрингер. Двадцать шесть лет. Жена Конни, Саша, все это время оставалась в палате и мужественно держала его за руку, не проронив и слезы. Иногда пациент открывал глаза и реагировал на слова и прикосновения, качая головой и двигая пальцами. Но не выжил. Это тупой пиздеж из сериалов про больницу, что большинство пациентов выживает после сердечно-легочной реанимации. В краткосрочной перспективе выбираются тридцать семь процентов, в долгосрочной выживают только тринадцать. Арлерт запомнил эти цифры на всю жизнь, потому что ординатор сказал ему об этом после первого его убийства. Он до сих пор это называл убийствами в своей голове, потому что каждая смерть, каждая неспасенная жизнь… была на его совести. Не помог — значит убил. И это не подлежало обсуждению. Если бы можно было вывернуть свое тело наизнанку и засунуть его в стиральную машину, чтобы хорошенько там почистить свое нутро — он бы отдал все накопленные на погашение университетского долга деньги. После таких вот дней особенно. Сегодня он убил трех пациентов. Конни Спрингер был третьим. Какое сегодня число? Седьмое апреля? Он запомнит. Единственным его желанием было провалиться в сон, чтобы хоть на секундочку забыть все это сраное дерьмо. Дедушка бы убил его, если бы услышал, но его давно нет в живых, поэтому можно было ругаться сколько влезет. Забравшись в ближайшую комнату отдыха, Армин стянул голубую ординаторскую рубашку, и, подтянувшись на руках, залез на второй этаж кровати. Если хоть один ебаный человек посмеет разбудить его до того, как запищит его пейджер, он с легкостью нарушит клятву «не навреди». Уставшее и заплывшее от тридцатишестичасовой рабочей смены лицо уткнулось в подушку. Дыхание блондина выровнялось, и он уже готов был провалиться в сон, когда по плечу аккуратно постучали. Кому, блять, еще что-то от него нужно? Он приоткрыл один глаз, надеясь, что ему показалось, но перед ним стояла Хистория. Ну конечно. Кто еще мог так аккуратно его будить? Имир или Микаса давно бы свалили его с кровати, а Эрен облил бы водой. И он не мог их осуждать, потому что сам сотни раз прибегал к этим методам. Хистория же, несмотря на ожесточившийся с годами характер, продолжала быть предельно вежливой как с пациентами, так и с врачами. Вот, кто был настоящей машиной. — Родственник твоего пациента только что приехал. Иди поговори с ним, — она устало провела рукой по сбившимся волосам и начала собирать их в новый хвост. Не только Армин был вторые сутки без сна. Вся больница жила и дышала без перебоя и, чтобы обеспечивать работу этого организма, всем его обитателям приходилось работать на износ. — Какого пациента? — ему все-таки пришлось открыть второй глаз. И подняться с кровати. И надеть обратно больничную рубашку. И сдержаться от криков. Ему нужно было всего пара часов сна. Каких-то сраных пара часов. Он молчал уже о том, что его смена давно закончилась и он имел полное право на то, чтобы просто свалить. — Конни Спрингер. Услышав это имя, поток возмущений (даже мысленных) сразу был прекращен. К родственникам «убитых» он всегда относился особенно. Без возражений шёл к ним, молча выслушивал все слезы, обвинения или обращения к Богу. Он понимал все это, он был на их месте. От него всегда ждали каких-то слов утешения, но ему нечего было сказать, кроме сухих фактов и отчетов, потому что ни одно его слово не могло вернуть скорбящим людям их близкого человека. Поэтому он молчал, но всегда слушал. Стоял, как стена, притворяясь, что их боль его не трогает. Но внутри всегда что-то медленно ломалось. Выстроенные вокруг стены помогали, но, как правило, ненадолго. Потом, дома, всегда хотелось содрать с себя кожу или уйти из больницы. Но бросить все это казалось большим предательством, чем холодное молчание в ответ на слезы близких своей очередной жертвы. Поэтому он без раздумий согласился, не пытаясь скинуть свою моральную ношу на кого-то другого. — Хорошо, я иду, родственник в палате Конни? — пришлось подойти к зеркалу и пригладить растрепавшиеся короткие волосы. Шевелюра была безжалостно отстрижена еще на первом курсе интернатуры, потому что она все время лезла в глаза и было неудобно работать. Он не хотел лишний раз заморачиваться по поводу бесконечных шапочек и резинок для волос, поэтому в один день просто подошел к Имир и протянул ножницы. Получилось на удивление хорошо. Эрен до сих пор ноет, что Армин должен был бороться со злом, а не примкнуть к нему. Видимо злился, что друг оставил его одного страдать от бесконечных нападок всех подряд на длинные волосы. Если честно, ему было насрать. Эрен мог даже устроить одну из своих знаменитых драматичных истерик. У Арлерта давно иммунитет ко всему этому театру одного актера имени Эрена Йегера. Теперь это проблема Леви. Он почти забыл о том, что ему предстоит, когда услышал тихое: — Да, и… не будь таким... как обычно, ладно? Парню и так нелегко. Конни был его единственной семьей, — Хистория начинала этот разговор тысячный раз за последние пару лет. Блять, как же его это все заебало. Армин вышел из комнаты, оставив реплику подруги без ответа. Ему снова было нечего сказать. Нечего сказать им всем. В палате, к которой он подошел, стоял высокий парень с русыми волосами и острым профилем. В его руках была фотография, на которой этот парень, Саша и Конни валялись на каком-то сером диване. Парни были в белых футболках, а миссис Спрингер в белой толстовке с капюшоном. Они безумно улыбались и сжимали друг друга в крепких объятиях, как будто они самое дорогое, что есть в жизни друг у друга. Сначала тело Армина непроизвольно напряглось, мышцы сковала тяжесть и в груди запульсировало. Вот такие люди со счастливыми фотографиями в руках обычно устраивают самые большие истерики или даже хуже, угрожают убить, уничтожить карьеру или засадить в тюрьму за врачебную халатность. Но когда парень повернулся, Арлерт увидел лишь вселенскую усталость в его карих глазах. Он узнал этот взгляд сразу же, потому что видел его каждое утро в зеркале. — Вы доктор Арлерт, да? — парень оторвал взгляд от фотографии и взглянул на него. — Да, а вы?… — Армин хотел дать ему возможность самому решить хочет он назвать свое имя или просто скажет свой статус родственника пациента. — Меня зовут Жан Кирштейн, я сводный брат Конни, — парень протянул руку для рукопожатия и Арлерт даже сначала не понял, что происходит. Это было нормально — ненавидеть врача и винить его в смерти близкого. Людям нужен был виноватый, им хотелось справедливости. А какая тут может быть справедливость когда человек просто умер? Умер не из-за кого-то, а просто так, потому что у него какая-то страшная или глупая (или страшно-глупая болезнь) и щелк. Человека нет. Поэтому да, он всегда был готов к крикам и обвинениям. Но вот к рукопожатиям и спокойным приветствиям… этот Жан Кирштейн, что? Псих какой-то? Арлерт аккуратно пожал поданную руку в ответ. — Вы хотели бы узнать, что произошло с вашим братом? — Армин подхватил пальцами папку со спинки кровати в палате, чтобы еще раз пробежаться глазами перед тем, как он будет пытаться подробно объяснить мистеру Кирштейну о том, что случилось и что к этому привело. — Я не знаю, если честно, — и снова этот парень удивлял. — В каком смысле не знаете? — Армин правда не хотел звучать грубо, но, честно, это уже само. Это был ахуеть какой долгий день. И ради этого он поднялся с постели? Ради «не знаю»? Наори, накричи, скажи что-нибудь колкое, обидное, пролезающее через всю броню в самое сердце. Не стой как столб и не будь таким вежливым и милым. Это была работа Армина, а не Жана. — Не уверен, что хочу знать, по какой причине он умер. Это вряд ли что-то изменит, ведь так? — парень выжидающе взглянул на доктора, мол убеди меня, расскажи мне, что эти бездушные термины, которые я все равно не пойму, помогут закрыть ту чёрную дыру, которая зияла сейчас где-то глубоко внутри. Армин молчал. — Я просто хотел сказать спасибо… Саша мне рассказала, как вы боролись… до самого конца. Черт, нужно было сразу уйти и не давать шанса этому пареньку уничтожить его нервную систему на корню. Этот день просто не мог быть хуже. Засунь себе в жопу свое сраное спасибо, Жан Кирштейн, я убил твоего ебаного брата! Как же хотелось кричать. Легкие сдавливало от невысказанных слов, а он мог только стоять и тяжело дышать, до хруста сжимая папку в руках. — Доктор Арлерт, все в порядке? Вы плохо выглядите… То есть нет, выглядите вы хорошо, просто вы какой-то серый… Черт, я… — Жан потер глаза и попытался заткнуться. После того, как он смог перевести дыхание, он снова посмотрел на Арлерта и спросил, — Вам что-нибудь нужно? Это был какой-то сюр. Кирштейн, что, стеснялся? Сначала благодарности, потом предложение помощи, теперь это. Кто из них вообще врач, черт возьми? Он смог взять себя в руки только на четвертом глубоком вдохе. — Не стоит благодарности, мистер Кирштейн, вам не за что говорить мне спасибо, — он хотел развернуться, чтобы наконец покинуть эту палату. Этот коридор. Эту больницу. — Вы можете называть меня Жан, я думаю, мы с вами ровесники, — Армин не знал, почему Кирштейн продолжал этот нелепый диалог. Может, он боялся остаться один? Но почему не пойти к Саше Спрингер? Кто, как не жена брата и, судя по всему, близкий друг, смог бы разделить с ним горе? Ладно, еще пару минут и все. — Хорошо, Жан, — он вернул папку на место и развернулся корпусом к парню, — Может быть, попросить медсестру принести вам воды или позвать нашего психолога, если вам нужно с кем-то поговорить? Да, вот так лучше. Это профессионально. Чистая этика, прям как по учебнику. — Нет, не нужно, я не хочу, чтобы мне лезли в голову. Какое-то поганое ощущение, — да, он мог это понять. — Тогда я могу идти? — Армин не знал, почему продолжал оставаться здесь. Жан, безусловно, был в его вкусе. Высокий, с острыми скулами, сучьими глазами и абсолютно оленьим взглядом. Но трахать парня после того, как у него только что умер брат… абсолютно убого. Арлерт не был в таком уж отчаянии, чтобы опускаться до такого. — Стойте. Мы можем сходить куда-нибудь, если у вас закончилось дежурство? — это было смело. Армину такое нравилось. Кажется, учебник по врачебной этике сегодня идет нахер. Но он все равно должен был спросить. — Ты уверен? Я не самый подходящий человек для рыдания на плече, — лучше пусть боится или подумает, что он идиот. Он не хотел делать еще больнее, но и становиться нянькой для взрослого парня тоже. — Поэтому и зову, — Армин удивленно посмотрел на Кирштейна. Этот парень был сплошным сюрпризом. Он успел вызвать эмоций больше, чем все пациенты за 3 года интернатуры и почти год ординатуры. Этому точно стоило дать шанс. — Хорошо, через полчаса около главного входа. Возьмем пива, и я отведу тебя в одно место, — Жан просто кивнул и прошел мимо него в коридор. Черт, задница у него что надо. Он быстро забежал в раздевалку и в душ, засунул в рюкзак форму для стирки и нацепил черно-белый худи с надписью THE NBHD. Жан уже стоял около входа в больницу, засунув руки в карманы, облегающих охеренно длинные ноги, брюк, и пялился на небо. Армин прошел мимо, задев парня плечом, и лишь кинул: — Пошли. Они шли в полной тишине чуть поодаль друг от друга. Жан не задавал вопросов, не пытался начать диалог, не просил идти медленнее. В общем, вел себя просто идеально. Захватив пиво в маленьком магазинчике на углу, они быстро дошли до ворот городского пляжа. Арлерт снял с себя рюкзак и перекинул через забор, а потом полез на него сам. — Мы серьезно лезем через забор, несмотря на усиленные ночные полицейские патрули, чтобы попить пиво на пляже? — он приподнял одну бровь, смотря на то, как Армин уже залез на самый вверх и, сев на верхнюю перекладину и свесив с нее ноги, глядит на Жана сверху вниз. — Да, — вот так просто. Да и все. Вряд ли задержание полиции хуже смерти человека на твоих руках. Поэтому срать он хотел на полицию. — А ты откуда знаешь про патрули? — Я — полицейский. — Еще лучше, значит мы точно в безопасности, — он в последний раз оглянулся на парня перед тем, как спрыгнуть и пойти дальше, — ты идешь или нет? Кирштейн лишь молча перелез забор. Когда забор был позади, они подошли ближе к пляжу и пошли вдоль берега. Армин облегченно выдохнул, сняв кеды и проходясь по еще холодному песку голыми ногами. Несмотря на начало апреля было довольно тепло. Маленький островок из камней посреди песка привлек их внимание. Они забрались довольно далеко и дошли до мест, куда обычно не ходят туристы. Было тихо. Только шум омывающих берег волн и шуршание пакетов из под пива прерывали тишину. Усевшись на камень рядом с Арлертом, Жан сделал глубокий глоток из бутылки и тихо сказал: — С днем рождения меня, — горькая усмешка расползлась по его лицу. — Что? — Армин уставился на него. — Да, день рождения, представляешь? — он как-то совсем безумно улыбнулся и снова приложился губами к бутылке, — а знаешь, что самое абсурдное в этой ситуации? Говорить почему-то совсем не хотелось. Кирштейн не был похож на парня, который сейчас зарыдает. Очевидно, что он был на грани нервного срыва, но держал себя в руках. И только поэтому Армин все еще оставался рядом с ним и давал высказаться. Признание в том, что у Жана сегодня ебаный день рождения, ощущалось как удар под дых и, если бы тот еще начал играть в скорбящего родственника, это бы просто добило. — Мама с детства говорила, что Конни — мой главный подарок на день рождения. Он появился, когда мне было четыре года. Родители хотели еще детей, но все как-то не выходило. Они решили усыновить ребенка и так получилось, что все документы были готовы и им позвонили из органов опеки именно в мой день рождения. Конни был тогда таким мелким, лупоглазым, с торчащими ушами. Психовал, когда я дразнил его головастиком. Топал своими маленькими ножками и надувал щеки. И вот спустя двадцать четыре года он умирает на мой день рождения, — и снова глоток. Невозможно было сказать, что происходит внутри у говорящего. Он был пугающе спокойным. Наверное, вот, что чувствуют друзья Армина, когда смотрят на него, — черт, я почти уверен, что этот мелкий говнюк просто хотел насолить мне, сдохнув именно сегодня, — Жан горько усмехнулся в бутылку. — Почему ты сейчас тут, а не с его женой? Почему не с родителями? — Арлерт достал из рюкзака пачку сигарет, одну положил за ухо, а другую прихватил обветренными губами и быстро поджег, глубоко втягивая щеки и дым. Когда легкие широко расправились, он устало откинулся на камни и почувствовал, как напряжение всех этих часов наконец-то отпускает его. — Родители умерли пару лет назад, а Саша сейчас громит их с Конни квартиру от злости. Я знаю эту девчонку с детства, ей нужно выпустить пар, она сейчас адски злится на всех и вся, и, поверь, в этот момент рядом с ней лучше не находиться, — откинувшись на соседний камень, Жан положил допитую бутылку на песок. — А ты почему не злишься? — блин, надо было взять больше алкоголя. Хотя после нескольких суток без сна, еще одно пиво его бы убило. — Потому что я не верю, что его больше нет, — повернувшись к Армину, он водил взглядом по впалым щекам и синюшным кругам под глазами. Дым и ночь размазывали его черты лица, — Мне всегда казалось, что если его вдруг не станет, то и меня тоже. Что не существует такой вселенной, в которой мы не были бы рядом. И я до сих пор думаю… может быть, я просто умер там, в палате, рядом с ним, — он на секунду замолчал, а потом хитро улыбнувшись, продолжил, — А потом пришел ты и я точно в этом убедился. — Почему? — Арлерт нахмурился, в последний раз затягиваясь сигаретой и опуская бычок в пустую бутылку. — Ну, очевидно, я встретил ангела и подумал, что оказался в Раю, — Блядский Боже. Жан пьяно расхохотался, немного слишком сильно для такого дурацкого подката. — Ты серьезно сейчас использовал смерть брата, чтобы подкатить ко мне? — этот парень нравился ему все больше и больше. — Черт, я такое дерьмо, но Конни бы оценил, — Кирштейн лишь усмехнулся, больше не отрывая взгляда от лица Арлерта. — Я готов был трахнуть тебя и без этого спектакля с жалостью, — он говорил жестокие вещи, но продолжал улыбаться. — Это… я не врал, — взгляд Жана стал серьезным, — а идея с ангелом просто сама пришла в голову. Видимо, это не лечится. — И хорошо, потому что я, как дипломированный врач, не рекомендую избавляться от этой болезни, — пиво ударило в голову и безумно хотелось целоваться. Море. Этот разговор. Этот парень с абсолютно дурацкими и неуместными подкатами. Руки и губы чесались наконец-то прикоснуться к нему, но он сдерживался. Как бы человек хорошо не справлялся, Жан в любом случае пережил сегодня серьезную потерю. Арлерт просто не имел право этим пользоваться, даже если парень чуть ли не напрямую просил его об этом. Придя к компромиссу он решил, что взять Кирштейна за руку будет приемлемо. Это ведь не домогательства же, да? Они полусидели на камнях буквально в десятке сантиметров друг от друга. Армин аккуратно подвинул руку и обхватил своей ладонью длинные пальцы Кирштейна. Тот легонько вздрогнул от холодного прикосновения, но руку не убрал, а, наоборот, подвинулся ближе, сокращая расстояние между ними. Его лицо было так близко, а губы чуть приоткрылись и мягкий язык парня прошелся по ним. Да пошло оно все. Армин подумает о морально-этической составляющей своего поступка завтра, а сегодня он хотел эти губы. Он положил другую руку на гладкую щеку парня и наконец-то поцеловал его. Открытый рот уверенно встретил его. В волосы зарылись длинные тонкие пальцы и сильнее прижали к себе. Жан пытался взять верх в этой борьбе, просовывая язык глубже в его глотку, но Армин лишь с силой прикусил его нижнюю губу, сразу же зализывая языком место укуса. Арлерт знал, что выглядит как типичный нижний. Особенно тяжело было в школе, когда парень больше походил на девчонку, чем на представителя мужского пола, и отросшие до плеч белокурые волосы не делали ситуацию лучше. В подростковом возрасте он начал ходить в спортивный зал, а волосы завязывать в хвост (никогда не верьте Эрену, если тот скажет, что он начал делать это первым, этот мелкий говнюк просто выпендривается). Шуток по поводу его женственности стало в разы меньше и, можно даже сказать, что старшая школа прошла без значительных психологических травм. Сейчас из-за постоянных физических нагрузок и реальной необходимости поддерживать здоровый образ жизни ввиду невозможно тяжелого графика работы, Армин раздался в плечах, на животе появились твердые кубики пресса, уходящие в косую линию мышц. Но вот лицо по-прежнему было «ангельским», как сказал Кирштейн всего пару минут назад. Не спасала даже щетина, которая росла пучками и выглядела совершенно ублюдски. Несмотря на такую внешность, Армин любил быть сверху. Быть первым. Во всем. Ни один студент медицинской школы не дошел бы до ординатуры, если бы не умел конкурировать и побеждать. И если у него получалось быть лучшим в учебе и работе, то почему он должен подставляться в личной жизни? Какое бы горе у Жана сегодня не случилось, он не собирался отказываться от своих принципов даже в простом поцелуе. Арлерт целовал жадно, вылизывая горло Кирштейна своим языком и сильно всасывая нижнюю губу в рот. Он чувствовал, как из уголка губ парня стекает слюна и, оторвавшись от него, хватает кончиком языка каплю у самого подбородка, и слизывает. Блять, какой же он вкусный. Даже после бутылки пива из круглосуточного магазина. Жан тихо застонал, но звук утонул в новом поцелуе. Опустив руки ниже, Армин провел руками по сильной спине прямо к сочной заднице и сильнее прижал к себе. Как же он его хотел. Но он просто не мог. Не сегодня. Возможно через пару месяцев, когда Жан проживет свою боль и не будет заглушать ее поцелуями с почти незнакомыми докторами. Тогда они обязательно могут попробовать снова. Может даже сходят на пару свиданий. Но Жан не заслуживает такого отношения к себе сейчас. Он кажется был отличным парнем. Собрав остатки своей силы воли, он с трудом оторвался от Кирштейна с абсолютно пьяным от поцелуя взглядом. — Я хочу еще… — парень облизнулся, слизывая вкус Арлерта со своих губ и уже потянулся за новой порцией поцелуев, когда почувствовал, как в грудь упирается ладонь с телефоном. — Вбей свой номер, — Армину пришлось открыть на телефоне приложение с контактами и вложить телефон в руку, потому что Жан, кажется, абсолютно не понимал, что происходит. После того, как тот добавил себе его контакт, парень сделал быстрый звонок, чтобы у Кирштейна тоже был его номер. Он наконец встал с камней, отряхнув джинсы и разминая затекшие ноги. Подобрав бутылки и засунув их в рюкзак, он присел на корточки перед Жаном и, мягко потрепав его за руку, сказал: — Я вызову тебе такси к выходу. Скажешь водителю свой адрес, я оплачу. Мой номер у тебя есть. Позвони, когда будешь готов, — он в последний раз сжал его руку и встал. После пары шагов, он повернулся и тихо добавил: — С днем рождения, Жан. Надеюсь, сегодня жизнь подарит тебе новый подарок. Не хуже прежнего.