Красное

      Кавеха преследуют две вещи: неудачи и прошлое. Каждая из них разрывает плоть в клочья, а из-за невыносимой боли сердце бьётся о рёбра, будто стараясь выпрыгнуть. Словно не может всего этого вынести.       Смерть отца пришла неожиданно и горько обожгла лёгкие. Кавех винил себя, ведь именно он натолкнул отца на тот чёртов турнир. Блондину было стыдно. Перед самим собой, отцом и особенно перед матерью. После гибели любимого, она начала сыпаться по крупицам, а вместе с ней и юноша. В глазах постоянно всплывают воспоминания, как она, сидя в потрепанном кресле, смотрела прямо собой, а её руки пробирало крупной дрожью. Казалось, что ещё немного, ещё чуть-чуть, и её тело настигнут судороги.       Кавех не смог. Он с позором бежал от прошлого в Академию, полностью зарывшись носом в учёбу. Он работал, не поднимая головы, и это окупилось. Он был рад. Просто рад, что наконец что-то пошло не так, как обычно.       Переезд матери в Фонтейн вновь окунул его в прошлое, голова наполнилась тяжёлыми мыслями. Казалось, что прямо сейчас, сидя в пустой квартире, своём старом доме, он сгинет под гнётом чёрной пучины голосов.        Вскоре блондина можно было бы посчитать основоположником закона, который описывает ситуации, где всё всегда идёт не так. Разорение, полная апатия, подавленное настроение — бессменные спутники архитектора. Словно обретя материальный облик, бредут за Кавехом, прячась в отблеске бутылок красного полусухого и тьме переулков.       Многое произошло в его никчёмной жизни, и теперь архитектор, запершись в своей комнате — если ту можно так назвать, ведь который месяц он сидений на шее Мудреца — сидит в кресле, смотря перед собой. Он невольно ловит себя на мысли, что чем-то похож на мать. Руки точно так же охватила дрожь, на глазах пелена. Такая белая-белая, заслоняющая собой обзор. Вокруг хаос. Чертежи разбросаны по полу, некоторые из них не в лучшем состоянии, а точнее просто порваны на мелкие куски. В куче свитков лежат инструменты: циркули, линейки, лекала. Кавеху плевать. Он даже не смотрит на них, да и найдет только в случае, если игла войдёт глубоко под кожу куда-то в стопу.       Ему нужно привести жилище в порядок. Именно такая мысль пролетает в голове, обрамленной растрепанными тусклыми волосами. Сейчас придёт Хайтам — хмурый и уставший после тяжёлого дня в Академии. Постучится в комнату, — а может и нет, да и оно неважно, ведь замка нет — заглянет внутрь, вновь скажет что-то резкое своим голосом, полным изморози, и скроется у себя или на кухне. А у Кавеха по правую руку две бутылки вина. Красного и, вроде как, полусухого. Архитектор подносит бледную руку к лицу, удерживая бутылку, полную забвения. Вино неприятно обжигает глотку, из-за Кавех морщится и слегка дёргает плечами. Но зато ком в горле проваливается глубоко в грудную клетку и не так давит на трахею, не заставляет задыхаться.       И всё же ужасное состояние берёт своё. Бутылка с липким звуком выскальзывает из руки и падает на пол, разбившись на частички причудливой мозаики. Какая-то странная улыбка трогает губы юноши, а сам он слегка трясется от нервного смеха.       За дверью слышны громкие шаги, а после уже родной голос предостерегает Кавеха, что если тот вновь нарушит идиллию личности за стенкой, то поплатится. Кажется, будто Хайтам привык к шуму блондина. Архитектор замирает, а после медленно сползает с кресла на деревянный пол, сиплым голосом произнося извинения, а потом начинает подбирать осколки. Гулкие звуки удаляются. Кавех вновь улыбается, а из глаз летят не то искры, не то слезы. Он беззвучно смеётся. Его состояние не важно даже соседу, его близкому человеку. Ладонь крепко сжимает осколок, боль отрезвляет. Юноша смотрит на израненную руку, а после на свои заляпанные красным вином рукава. Тянется, тянется, тянется к запястью. Рывок по нежной коже и вымученный стон.       Комната наполнилась тишиной. Ничто не прерывало её, и даже сиплое дыхание юноши не нарушало пустоты. Правда, гулкие шаги вновь возобновились, и на этот раз ручка резко просела вниз, будто её желали выломать с хрустом. — Кавех. — совсем тихо. — Кавех… КАВЕХ!       Глаза, слипнувшись от слез, закрылись

***

      Резь яркого солнца заставила архитектора очнуться. Он попытался что-то сказать, но его глотка выдала лишь сиплый скулёж.       Рядом кто-то зашевелился. Кавех скосил глаза в ту сторону, откуда шёл звук. Хайтам. Невероятно потрёпанный, сонный, вовсе не тот идеальный Хайтам, который встречал его надменным взглядом каждое утро. Тишина. Гулкая. Она давит на нервы юноши, он жмурится. А после его тело окутывает что-то тёплое. Блондин распахивает глаза, понимая, что это ничто иное как мраморные ладони на его теле, крепко-крепко схватившие, не желающие отпускать. Он тянется рукой к волосам цвета стали, но неприятное жжение заставляет его на миг остановится. Мудрец отстраняется, теперь уже обхватывая своими пальцами запястье архитектора. Нежно так, ласково. — Прости, — шепчет Хайтам. Кавех пытается что-то сказать, но Хайтам пресекает его попытки, прижимая чужую, но в то же время такую родную руку к своей груди. — Прости, — немного громче. Об это слово бьётся пустота, заполняя тишину своим треском. А после мужчина целует. Целует израненное запястье, точно обмотанное бинтами, целует, целует, целует. Словно боится, что блондин сейчас же растворится, исчезнет. А на губах Кавеха лишь тёплая, нежная улыбка, обрамляющая его образ. Он аккуратно тянется в макушке напротив. Треплет родные волосы своей пятерней. — Спасибо, — говорит. И звучит это так чисто, так правильно и искренне, что Хайтам вновь прижимает его тело к себе. Архитектор прижимается к нему и целует линию подбородка. — Люблю, — беззвучно, — люблю тебя, — одними губами по коже. — Всегда рядом, — на языке.