Розы

Растворившись в свете мёртвых звёзд и сигаретного дыма, она дожидается утра, а потом, тихо на носочках собирает вещи, что по полу разбросаны. Она чувствует себя, местами, противно. Потому что позволяет обращаться с собой так, как угодно кому-то, но не ей. Виолетта про себя давно забыла, потому что такая как она - не заслуживает к себе лучшего отношения, не заслуживает заботы и тепла желанного. Потому что она грязная, ведь уже год занимается проституцией, однако, деньги в жизни значат многое. Прикосновения мерзкие она терпеть не может, но считает, что для другого и не предназначена. Не больше, чем игрушка для похоти и грязных рук. Одеваясь, деньги с тумбочки забирает, так как точно знает, что для неё они предназначены. — Уже уходишь? — Со спины тихий голос слышится. Холодный, и знакомый до боли в висках. — Да. — Никогда больше не возвращайся. — Эта резкость заставляет устало выдохнуть, а в районе сердца болью ударить. — Кир, пожалуйста, прекрати. — Если вернёшься, я уничтожу тебя и твою личность с концами. — Валяй. — Смотрит пристально, улыбаясь легонько. — Всё ради тебя, Кирюш. Дарит нежный поцелуй в уголок губ, а потом, скрывается за дверьми лифта. На заработанные деньги покупает желанную дозу запрещённых веществ, забывается на несколько дней, отходняки ловит. В руке сигарета, а дым от неё вверху красиво растворяется, полностью пропитывая помещение табачным запахом. Эта коммуналка давно ремонта требует, но Виолетту это мало волнует. Она всё равно последний месяц жизни своей доживает. Уже точно решила, что такой как она - места в этом мире нет. Нет, и не будет никогда. Телефон разбитый в руке держит, сжимая цепко, а по щеке слеза катится горячая, капая на белую рубашку. Дрожащими руками набирает номер знакомый, пару минут сомневаясь, а потом безвозвратно нажимает на кнопку вызова. Гудки долгие гонят напряжённую атмосферу, заставляя сердце биться чаще, с каждым стуком ломаясь всё больше и больше. За окном уже двенадцатый час, но сон не идёт даже после выпитой пачки успокоительных. Малышенко надеется, что она сейчас в обморок упадёт и не встанет больше, а душа её наконец свободу обретёт, потому что плохой жизни она уже сполна повидала. — Алло? — Привычным, холодным тоном. — Хуёво. — Будет ещё хуже, если приедешь. — Кир, прошу тебя. — Я оплачу тебе такси. — Сбрасывает звонок быстро, поднимаясь с кровати. Волосы кое-как на плойку крутит, губы помадой красит красной, да такой яркой, что аж глаза выедает. Чёрное платье короткое, в обтяжку надевает, крутится у зеркала, разглядывая в себе все недостатки. На ногах чёрные ботинки, подаренные подругой на её шестнадцатилетие, а в руках сумочка небольшая. Квартиру покидает, потому что на телефон сообщение приходит о том, что такси уже под подъездом ожидает. В дороге её трясёт сильно, до такой степени, что ввести пароль на телефоне удалось только с четвёртой попытки. К месту знакомому подъезжает, вновь осматривая большую территорию дорогого отеля. Высокие ограждения, идеально вымытые окна. Всё слишком чисто, для слишком грязной Виолетты. У входа знакомая фигура виднеется, пропуская шатенку внутрь, молча, тихо, без слов и сочувственных взглядов. Они на лифте поднимаются на самый высокий этаж. Кира лишь поглядывает иногда, тяжело вдыхая аромат сладких духов. Кровать с белым постельным бельём, лепестками роз усыпана, а номер в полумраке освещает лишь свет лунный от окна исходящий, и одиноко горящая свеча на тумбочке у кровати. — Уверена? — Заткнись. — Толкает блондинку на кровать, а сама на колени усаживается, сбрасывая с себя плащ. — Маленькая, неужто настолько хуёво? — Даже представить не сможешь насколько. — Нежно в губы целует, тут же отстранившись, взгляд в пол опускает. Медведева спускает бретельку платья, дотрагиваясь кончиками холодных пальцев плеча бледного. Ведёт мокрую дорожку из поцелуев прямиком к шее. А Виолетта стонет тихо, потому что приятно блядски, до мурашек и до боли в животе. Она тянется к пуговицам на чужой рубашке, но руку перехватывают цепко, заставляя пискнуть от боли сжатого запястья. — Мы договаривались. — Малышенко кивает еле заметно, а потом платье с себя снимает. Комната наполняется дыханием горячим и стонами тихими. Под освещающим светом луны яркой, делят любовь и боль на двоих. Ноги трясутся от возбуждения, а живот тянет внизу чересчур приятно. Виолетта сжимает в руке простынь мятую, в спине выгибается, скулит под Кирой жалобно. Смотрит в глаза карие, глубокие и пустые, она хочет полностью утонуть в чувствах этих, забыть кто она и просто жить без чувства отвращения и мерзости. На улице уже светает, а она всё ещё не может заснуть. Поэтому на балкон выходит тихо, захватывая по пути пачку сигарет любимых. Весенний город слишком красивый, цветущий и живой. Но Виолетте больше по душе осень, она такая же пустая и бездушная. Меланхоличная и слишком холодная, для тел тёплых. — Не хочешь ничего менять? — Я пыталась. — Нет. — Облокотившись о подоконник, смотрит пристально в глаза зелёные. — Ты пыталась забыться в употреблении всякой дряни, но твои жалкие попытки сдохнуть от передозировки всегда заканчивались ничем. — Я устала. — Я тоже. Но ты потеряла все свои шансы на хорошую жизнь, теперь навсегда обречена страдать. — Я знаю, Кир, я прекрасно это знаю. — Тогда, ради чего ты существуешь? — Ради тебя. Неловкая тишина и две минуты молчания, нервно обкусанные до крови губы и капающая на пол слеза. Органы словно изнутри разрывает, оставляя кровоточащую рану, что болит невыносимо. Она больше не может терпеть, устала, слишком устала. Заглушить болезненные ощущения могли лишь губы бледные, глаза карие, что сейчас смотрят на ванную с водой, что алым цветом окрасилась. На тело бездыханное, на руки раненные и рубашку белую, кровью пропитанную. Она справиться не смогла, ведь сотни попыток разрушить никчёмный круг ада, превращались в попытки забыть кто она есть. И ни одной попытки стать лучше, кинув жизнь побитую в коробку со сломанными вещами. Забыть и простить.