Апчхуй

Когда Горшок за ужином подозрительно тих и задумчив, Андрей, вымотавшийся после очередного отлично проведенного концерта и последующей не особо активной пьянки (все ж таки годы уже не те), не волнуется и тоже спокойно жует сварганенную на скорую руку картоху со стейками и какой-то травой. Когда Миха без своего обычного ворчания на бытовуху послушно моет две несчастные тарелки и сковородку 10! минут, Андрей спрашивает его, что случилось. Получает в ответ вялое мотание головой даже не повернувшегося Горшенева и решает отстать, ну устал человек, бывает. Когда на следующее утро Горшок не отвечает на привычные поцелуи ни в щеку, ни в губы, ни ниже и едва шевеля руками, по-прежнему молча отталкивает Андрея от резинки трусов, Князь начинает что-то подозревать. Опять спрашивает, настойчивее, и на этот раз Миха издаёт непонятный хрип, который через несколько секунд раздумий складывается в Андреевой голове в что-то отдаленно похожее на «отъебись». — Так ты ж сам мне не даёшь! — глупо каламбурит он, стремясь своего мужика расшевелить. Полдень уже был давно, это у них только-только утро и даром, что никуда не надо, Андрей все равно хочет тюленить в законный выходной вместе. А имеет одно полудохлое нереагирующее тело. И вот даже его не имеет, блин! Хотя по всем правилам мог бы. Миша фразу игнорирует и демонстрирует свое отношение и к ней, и к Андрюхе невербально, зато очень доходчиво: отворачивается, зарываясь носом в подушку и подтягивая одеяло аж на голову. Князь вздыхает и, легко шлепнув Горшка по заднице, оставляет его в покое. Идёт в магазин, готовит поздний завтрак в виде типа полезного смузи из кучи экзотических фруктов и пышных панкейков (он совсем недавно научился делать именно такие, киношные, и наконец может оправданно стебать их название), залипает в Ютуб, медитирует на один из новых недописанных текстов (пару недель назад к ним неожиданно и абсолютно без приглашения подселилась толпа тараканов от кого-то из соседей, и Князю все ещё очень хотелось сублимировать запару с их выдворением в музыке). Вообще, исключая тараканов (но, если по правде, даже они добавили интересную перчинку), совместная жизнь с Михой ему очень нравится. На старости лет, как до сих пор обожает говорить Горшок, они наконец вытащили мозги из той жопы, в которой они были 30 лет, обо всем поговорили и сошлись уже в новом статусе. И оба, ну, Князь искренне надеется, этому чертовски рады. Миха с той самой жёсткой клинической 7 лет назад был чист, а последние несколько — ещё и почти трезв, ничего крепче пива они не пьют. Тем не менее здоровье его — ну и Княжеское немного заодно, зожевать так зожевать! — они восстанавливали долго, муторно, с несколькими скандалам и поистине дедовскими (о боги, как же там было хорошо!) санаториями. Возвращаться в них снова чуть позже Миха наотрез отказался (а жаль) и потому, можно сказать, послушно ел всякие вычурно-полезные каши и бутерброды на зерновом хлебе с лососем, авокадо и киноа из пафосных дорогущих эко-магазинов. Желудок он знатно подсадил во времена бурной молодости. Иногда все-таки плевался, мол, панковская душонка недовольна (поэтому любимое блюдо теперь — панкейки, ага), а вот Андрею понравилось. Искать новые рецепты, пробовать то, о чем раньше и подумать не мог, что-то добавлять, что-то убирать, создавать свое — похоже на их музыку. Завтракали по выходным они обычно вместе, поэтому через пару часов ничегонеделания в одиночестве, Князь идёт Миху будить. Второй блин, как грица, всегда съедобнее. Горшок обнаруживается в той же позе и возмутительно невозмутимым — не возмущается на открывшиеся шторы, не брыкается на тычки в бок, не отвечает на подколы и даже не вцепляется в одеяло, когда Андрей, рассчитывая на это, дёргает его на себя (и позорно приземляется на задницу, спасибо, кровать у них большая). После, правда, недовольно ёрзает и сжимается в ещё меньшую зюзю, чем до, обхватывая себя руками. Князя такое поведение уже знатно напрягает, вытаскивая давно похороненные воспоминания о жутких ломках, и тот посерьезке переворачивает Миху на спину, удерживает за лениво дернувшиеся запястья. Всматривается в зажмуренные от яркого летнего солнца глаза, недовольно поджатые губы, красные щеки, испарину на лбу и слегка возмокшие белые пряди (они недавно снимали клип на Норманнов, ради которого Горшок согласился покрасить и так седые патлы — да так и остался, понравилось, говорит. Надо будет предложить ему ещё Проклятье Колдуна снять, пока в образе) и как-то не вдупляет. — Михаа, — зовёт он настороженно. — А ты как себя чувствуешь, Мих? — отпускает одну его руку, не дожидаясь ответа, кладет ладонь на лоб, пока на второй пальцами находит учащенно бьющуюся венку, задумчиво наклоняет голову на бок, разглядывая с запоздание замычавшего и попытавшегося отвернуться Горшка, у которого все равно ничего не получалось. Вроде не очень горячий, надо на всякий случай градусник найти. От таких жестоких поползновений в свою сторону — холодный градусник подмышку, скажи спасибо, что не в задницу, дорогой — Горшок наконец просыпается нормально, смотрит на Андрея, как на Настоящего Мудака (как обиженная пятилетка, сразу затискать захотелось, ей-богу), шмыгает носом и сипло заявляет, что тот наверняка не одного его своими медицинскими талантами погубил. Князь ржёт, а посмотрев на пикнувший градусник с обожаемыми всеми мужиками 37.2 и явно набирующую силу простуду, заверяет, что все только начинается.

***

К вечеру температура доползает до уже не таких забавных 38.3 и, судя по всему, останавливаться на достигнутом не собирается, целеустремлённая. Она в себе на все 42 уверена и препятствия в виде литров горячего чая с лимоном и медом, которые упорно заливает в вяло матерящегося Горшка Андрей, решительно не замечает. Миха все это время валяется посоленной амебой: в последние полчаса его начало нещадно трясти, он подобрал все свои ложно- ножки-ручки, свернулся в дрожащий клубок (Андрей вернул ему одеяло и даже принес второе, но температура упорно продолжала расти) и периодически предпринимал слабые попытки уползти от новой полулитровой кружки с проступившим (реально горячая, зараза, Князь, пока носился туда-сюда, немного пролил на себя и чуть не уронил остальное) Сидом Вишесом. Кружка неумолимо каждый раз его настигала, что, кажется, отнимало у Вишеса по паре очков в рейтинге Михи. Или у Князя. Горшок севшим голосом ноет, прерываясь на усиливающийся кашель, что заебался ходить ссать каждые полчаса, и вообще из него за эти полдня вылилось больше, чем за весь прошлый год, так что отвали уже, Князь, и дай умереть спокойно, е-мое! Фраза была триггерная, и Андрей носится с ещё большим энтузиазмом: постоянно трогает сухой горячий лоб, добавляет в чай чабрец с шалфеем — лечебным, а не та сказочная дурь для ясновидцев! — и заставляет Горшка дышать над Вишесом под двумя одеялами (следующая на очереди картошка), залезает к нему сам, обнимая большой ложкой, переплетает ступни с чужими холодеющими ногами. Но все эти телодвижения не работают, отметка на уже противно пищащем градусника приближается к 39, Миха только страдальчески морщится, подбирая сопли из слабо текущего носа, отвратительно перенося высокую температуру, и не сопротивляется. Пропотевать отказывается, а значит белой лихорадки и похода в аптеку не избежать. Князь вздыхает, стаскивает бесполезные и уже мешающие одеяла под протестующее жалобное мычание, чмокает свое горе луковое в висок и поднимается.

***

Возвращается через 20 минут и две Столички с полным пакетом, приоткрывает окно на кухне — на улице погода к августовской ночи становится просто прекрасная, где только Горшок умудрился заболеть. — Ну отстань, пожалуйста, Дюх, — страдальчески еле шепчет Миха, когда Князь снова безжалостно забирает одеяла, в которые тот каким-то чудом умудрился сам закутаться, и пихает в него набивший оскомину градусник. Любуется на 39.6 — перегрелся, несчастье, и бодрым тоном любящего свою работу инквизитора говорит: — Ну чё, Мих, давай сюда свою задницу! Тот слегка поворачивается, смотрит из-за плеча, морщится непонимающе, но голову, видимо, простреливает болью, и он накрывает лицо руками, откидываясь на подушку в так понравившуюся позу слепленного глубоко и бесповоротно умственно-отсталым ребенком калачика, и дрожит, как старая стиралка. Глухо ворчит что-то на горшеневско-больном. — Укол или свечку? — риторически спрашивает Андрей, желая больше проверить реакцию: в хоть сколько-то вменяемом состоянии Горшок к себе иголки не подпустит, панически боится после последнего рехаба и всего этого. «Все это», кстати, является причиной такого, несомненно, сложного жизненного выбора: желудок послал Миху в пешее эротическое и отзывался рвотой, в лучшем случае — тошнотой и болью, на большинство таблеток, включая жаропонижающие. Они уже проверили, когда полгода назад приболел Андрей, через тройку дней выздоровел, и тогда слег Горшок, перенимая эстафету, да ещё и покруче самого Князя выступил. Миша дергается, кажется, напоминает Андрею самый подходящий ему маршрут и неловко пытается закрыться неслушающимися ложноручками — понравилось Князю это сравнение! — когда тот лезет снимать его трусы. — Да свечка-свечка, Мих, успокойся, — бормочет удовлетворённо садист, перекладывает чужие лапы с его же задницы обратно и спускает белье на бедра. Горшок опять что-то неразборчиво мычит, хватается за край трусов и все пытается вернуть на место, пока Князь спокойно держит их сзади. — Детская, маленькая, ну что ты, в самом деле! Гораздо меньше даже моих пальцев, а они же тебе нравятся! Андрей больше издевается, конечно, знает, что Михе не нравится факт такой необходимости, чем сама процедура, само как-нибудь пройдет, ага. Ну и жирное междужопие — тоже так себе ощущение, это да. Хотя… — Миих, — игриво тянет Князь, открывая пыточный инструмент номер 1 и на всякий случай придерживая трусы. — А представь потом, что это сперма! — Андрей хихикает и под сдавленное матерное сопровождение раздвигает пальцами ягодицы, второй рукой аккуратно проталкивая и правда маленькую, не больше фаланги, свечку в сомкнутое колечко мышц. Чмокает в бледное напряжённое бедро, гладит любимую столько лет жопу, подтягивает боксёры и ложится рядом, накидывая им на ноги одно из одеял. Миха глухо ворчит что-то о том, что ему холодно и всякие там Князи нифига не греют (Андрей специально старается не прижиматься, чтобы не трогать и так обжигающую спину, только руками приобнял), хотя должны были бы — вон как отъелся, тюлень. Но вскоре устает и, подрагивая, засыпает. За ночь Князь почти втихую запихивает в Горшка ещё несколько слабо действующих (а от взрослых нам же, блять, больно, ага! Они острые и большие! Вот и терпи теперь) свечей, просыпается от каждого его покашливания (практически непрекращающегося, при этом самого Миху это не волнует и не будит, где справедливость в этом мире), вливает в на автомате глотающего Горшенева полтора литра свежего и теплого, глупо ржёт в себя из-за вспомнившейся «ооо, тепленькая пошла!» фразы, меряет всё-таки снижающуюся температуру и прилично так устает.

***

Миша просыпается в 5 утра, чуть более похожий на что-то живое, душераздирающе зевая, крайне медленно по стеночке идёт в ванную отлить и попытаться смыть липкую «сперму» между ног, что, конечно, все равно нормально не получится и лениво проклинает желудок и свою неспособность жрать таблетки. Князь просыпается в 5:17 по Мишиному телефону, валяющемуся под Андреевой подушкой, от надолго прекратившегося сопения, сонно хлопает по его половине кровати — не сдох ли? Когда слегка подостывшего тела рядом не обнаруживается вообще, приоткрывает обратно один глаз, менее сопротивляющийся правый. Слышит сначала отвратительно ранних птиц за окнами, потом шум воды из соседней комнаты и успокоенно закрывает снова, намереваясь доспать хотя б пару часов. Раз ходит сам, значит, нормально все. Уже почти провалившись в чудесное царство Морфея, вернее, их Лес, слышит негромкий (но все равно громкий) мат и, печально вздыхая о недосмотренных сказках, плетется проверять, что там у него опять случилось. Достает Миху из ванны, тащит на кухню, усаживает за стол и сует очередной чай и, кто бы мог подумать, градусник. Миша скоро возненавидит эти две неплохие в сущности вещи. Андрей летает сонной мухой от раковины и холодильника до стола и мечтает о подушке, а потому напевает в полголоса «сон полезен для здоровье, а здоровье нужно всем». Оборачивается на подбирающего сопли Миху, который смирившись, но не смиренно прихлебывает кисло-сладкую отра… траву, и продолжает: «но когда ты в самолёте, у тебя мильен проблем». Слушает его хриплое возмущенное «Ээ, е-мое!» и «Да сам ты! Понимаешь, да?!» и понимает. Утро-то, на самом деле, отличное, семейное такое, уютное. И птицы не раздражают, а очень даже красиво вопят, умиротворяюще так. И солнце прямо на стол и сощурившегося, мило недовольного сопливого Горшка светит, разливая по небольшой кухне спокойное тепло с приятной свежестью, которая летом бывает только по-настощему рано. И парящие в воздухе, как будто сверкающие пылинки хочется запомнить и сфотографировать, а лучше зарисовать, как они собрались около Михи и создают вокруг сияющий ореол. И понимает: красивый. И ещё понимает: мой. Целиком и полностью, сам себя подарил и Андрюху в ответ принял. Миха смотрит на него так, что Князь и тут понимает: то же самое у него в голове; давно срослись, вросли друг в друга, одна клетка мозга на двоих осталась. А ещё Андрей понимает, как утро можно улучшить. Подходит, вплотную к боку притираясь, поднимает Горшеневскую голову за подбородок, улыбается ему легко-легко, ответную улыбку ловит и чмокает целомудренно в нос. А второй рукой градусник выуживает, глядит на, ладно уж, почти приличные 37 с половиной и ухмыляется: сейчас будет весело. Отстраняется, поглаживая по голому плечу облокотившегося на него Мишку, и предлагает: — Мих, давай в нос закапаем? Тот поднимает взгляд, выгибая бровь — у него движение стащил — шмыгает оным и открыто не возражает, а что, как грицца, не запрещено… Андрей достает с верхней полки холодильника вчера приготовленную отрав… То есть, траву. То есть, отвар! Греет в ладонях и набирает немного в пипетку. Машет ей Горшку, мол, задирай голову. Миха пялится с подозрением, какой-то Князь слишком довольный для такого занятия, но голову всё-таки запрокидывает. «Доверчивое солнце» — ехидно умиляется мысленно Князь, быстро капая несколько штук в каждую ноздрю и хватая случайно, но очень своевременно забытый вчера на столешнице собственный мобильник. Миха внезапно чихает, недоуменно трёт нос, успевая секунду вопросительно глянуть на Андрея «это че за хренотень?», и тут же чихает ещё раз, чуть не стукаясь лбом об стол. И ещё. И ещё трижды. Князь уже сардонически ржёт, следя в камеру и наяву за ничего не понимающим, стремительно краснеющим, закрывающим рот и нос Горшком, кидает ему пачку салфеток. Тот силится что-то сказать между приступами безудержного апчхуевания, но опять не успевает и только благодарно кивает, выхватывая одну. Или чихает. И снова. И ещё пару раз.

***

Хорошая вещь — каланхоэ.