Seriously, I'm done

Недовольное рычание пронеслось по комнате словно удар молнии - это был первый звук, что прозвучал в спальне за последнюю вечность. Подъем по утрам никогда не был лёгкой задачей, хотя можно ли назвать утром то место, в котором его никогда не бывает? Безымянный потянулся в кровати и подошёл к окну: темно как всегда. Наш герой жил не за полярным кругом, где ночь и день сливаются в один продолжительный период, нет. Он вообще не знал, где он находился - попросту нигде. Он знал условную улицу, дом, квартиру, но назвать это место чем то, вроде точки на карте или глобусе, не мог. Он даже не помнил, как его зовут, сколько ему лет, какое у него было прошлое, до попадания сюда. Просто Безымянный. Никто не знал ничего о себе в этом месте. Некоторые "сумасшедшие", по мнению нашего героя, придумывали себе предысторию, допустим "Меня зовут Ольга, мне 24 года". Ужасные попытки не потерять свою личность, думал он. Вечно Ольга, вечно 24 года. Все таки, о каком календаре может идти речь в этом месте, если тут нет часов, нет солнца, нет ничего, что намекало бы о хоть каком-то наличии времени. Люди попросту не менялись, не старели... Не умирали. Те смельчаки, которые пытались выйти из" замкнутого круга" этого места, прыгая с крыши или перерезая вены, просто превращались в уродцев, ходячих трупов. Была боль, было унижение, было все, кроме объятий смерти. Безымянный сидел на своём балконе. Он нервно перебирал пальцы, отгрызая ногти, от которых почти ничего не осталось, кроме кровавого месива. Эти дома, полуразрушенные и прогнившие насквозь, стояли здесь с самого начала. Ну, или с тех пор, с каких себя мог помнить Безымянный, как и все жители этого места. Ветер, приносивший не более, чем затхлый зловонный запах, обдувал его лицо, теребя неровно подстриженные волосы, спадавшие на его лоб. Дверь на балкон открылась и послышались шлепки голых ног по плитке, шуршание одеяла, в которое было завернуто тело, и зевок. - Доброе утро, - сказала она. Она - Анна. Безымянный считал это начало уже глупым. О каком утре может идти речь, если тут его фактически не существует? "Дура", - подумал он про себя и посмотрел на её заспанное лицо, натянув наигранную улыбку: - Доброе. Он вздохнул, не бросив на неё больше взгляда и ушёл с балкона, не желая видеть назойливое создание. Его раздражала её наивность, её игнорирование всего, что происходит, её "игра" в нормальную жизнь, ведь он осознавал, что то, что сейчас происходит - ненормально. Что так быть не должно. Должны быть день и ночь, должен быть голод, должна быть смерть, должны быть растения и животные, но их нет здесь. А Анна притворялась, что все в порядке. Он обречённо вздохнул. Тем не менее, эта девушка была его единственным спутником. Не то, что кроме них никого не было, были другие "уродцы". Но она была единственной, кто мирился с ним и его идеями, хотя он воспринимал её не больше чем червяка, а она либо этого не понимала, либо принимала и игнорировала, пытаясь играть с ним в семью и выслушивать его каждый раз, словно кукла. Кроме разговоров и прогулок в пустоте ничего особо не скрашивало жизнь обитателей нигде. Люди в прямом смысле сходили с ума. Яркий пример тому был местный "ресторан". Истинное доказательство, что жадность человеческая не знает границ. Люди просто приходили и... Пожирали сами себя в этом месте в прямом смысле слова в попытках почувствовать хоть что-то. Даже если это будет выворачивание кишок от собственной гниющей плоти, даже если это будет мерзкое, словно резина, мясо руки или ноги. Они нуждались хоть в чём-то, что приближало их к прошлой, нормальной жизни, ведь они знали, что она существовала, иначе откуда были знания о том, что "норма", а что - нет? Проходя мимо такого заведения, Безымянный морщился, думая о жалкости этого народа. Нет, он выше них. Он не будет опускаться ни до притворства, ни до попыток суицида, ни до пожирания самого себя. Ему вспомнился Тридцать шестой, который держал прилавок со свечами, изготовленными из человеческого жира и волос, обменивая их на мебель из квартир, зубы, прочую мелочь. Что только не готовы были отдать люди за капельку света и тепла, роскошь, никак иначе, в этом месте. Звали дядьку так по номеру его прилавка на своеобразном рынке местного разлива. Это был пожилой старик, на лице которого выступали тёмные пятна - не то веснушки, не то рак кожи. Практически лысый, беззубый, он больше напоминал своим видом большой сухофрукт, облачённый в серую потрепанную одежду, нежели человека. Старик в какой-то момент начал пропадать надолго, если так можно сказать в отношении этого места. Потом видели его без руки. Потом без ноги. И в один "день" он не пришёл вовсе. Оставалось гадать: то ли его настигли каннибалы и обглодали до костей, то ли он сидит где-то в своей тухлой квартирке вроде червяка, лишённого конечностей, давно прикончив их и язык, тупо смотря в потолок и истерично хохоча время от времени, не в силах больше пошевелиться. Безымянный думал о том, что это место, скорее всего, является адом. Нет здесь ни каких чертей, рек из серы и котлов для грешников. Нет и искупления спустя сотни лет. Здесь все гораздо хуже: это место, где люди теряют рассудки, это лишь вопрос времени. Из раздумий его вывел раздражающий писклявый голос Анны или "Анечки", как она просила его называть себя. Но за все время, что они были вместе, он так и не смог заставить себя произнести приторно-ласковую форму имени, стараясь вообще не называть её никак, обращаясь к ней на "ты". - Отчего такой грустный? - она провела своими пальцами по его лбу, убирая прядь за ухо и смотрела в его глаза. До чего же ему хотелось сейчас ударить её. Он посмотрел на неё с ненавистью и закрыл глаза, подавляя желание насилия. Нельзя уподобляться зверям. - Да так, ничего. Вспомнил кое-что, - вздохнул Безымянный, стараясь уйти от темы и уводя взгляд в пол. Он старался вообще не смотреть на Анну. Мало что было приятного в её внешности, справедливости ради: жидкие волосы, которые по цвету своему мало чем отличались от сероватого оттенка лица, подгнивающие зубы, которые она нет-нет, а выплевывала раз в месяц, образовывая новую сквозящую смрадом дыру. Кости, проглядывающиеся сквозь эту кожу казались острыми, как башни готического собора. Но больше всего он ненавидит её глаза, которые были пустыми и в купе с наигранной улыбкой создавали ощущение уродливого манекена, который может присниться ребёнку в кошмарах. Он думал о том, знала ли она как неестественно выглядит её лицо вообще? Все-таки зеркала в этом мире - роскошь. Изначально их было больше, но многие просто разбивались, когда жители не могли больше выносить собственного вида. Они растаптывали их в прах, глотали стекло, разрезая трахею и желудок насквозь, проживая чёрную, мерзко пахнущую металлом жидкость. Теперь же за зеркало хотелось убить, чтобы не потерять собственную личность. Помниться, у Тридцать шестого за зеркало можно было выторговать даже 3 и 4 свечи. Безымянный вздохнул, его воспоминания снова возвращались к старику. Он думал натужно, глядя из окна без стёкол в небо. Анна решила больше не подходить к "любимому", как она его называла, деля оскал беззубым ртом, который был только пародией на улыбку. Она скоро покинула квартиру, уходя на собрание. Она окликнула его на последок: - Тебя давно не было там. Не хочешь сходить? Пастор о тебе спрашивал. Безымянный нахмурился и помотал головой. - Нет. Иди без меня. Анна вздохнула и тихо ушла, не закрывая дверь на давно заржавевший замок, который только создавал иллюзию присутствия безопасности. Собрания. При мысли о них Безымянный невольно вздрогнул. Откуда-то из глубин сознания он вытащил эту фразу "Религия - опиум для народа". В этой реальности эта незамысловатая мысль превратилась в жизнь. Народ готов был сидеть в полной темноте, слушая проповеди о грядущем искуплении, о том, что Судный день прошёл и настанет рай на земле, настанет конец их страданиям. Однако и эта секта, мало походившая на церковь, собирающаяся в подземелье, где пахло гнилью, не была так проста. Раньше Безымянный был частым гостем там, больше от невыносимой тоски и скуки, правда, нежели от желания слушать опостылевшие пустые фразы, повторяющиеся из раза в раз. "Аббатство светлого дня" заманивало к себе таких как Анна на раз два, они надругались над тем, что, по мнению Безымянного, имело хоть какую-то ценность, - надеждой. Заставляли работать на них, называя это "искуплением трудом", клятвенно обещая первые места в скором Эдеме. Утверждали, что слышат зов Божий, что время окончания страданий близко. Фактически, "Аббатство светлого дня" было не больше, чем группкой фанатиков, а может и умелых манипуляторов, которые смогли подчинить себе сознание большей части народа и фактически управляли городом. Тридцать шестой часто жаловался, что его свечи постоянно забирает эта "церковь" на благо общества на безвозвратной основе. Может, они и послужили причиной пропажи старика? Кто знает. Только вот переходить дорогу этим сектантам никто не отваживался, иначе была вероятность пойти следующим на благо общества, в качестве жертвоприношения. Он вспомнил, как с ужасом смотрел на то, как одного из жителей Пастор разрывал на куски, отделяя мясо от костей, ломая рёбра практически голыми руками, доставая бьющееся сердце. Они никогда не прекращали биться, даже отделённые от тела, даже брошенные в смрадную траншею, закопанные. Безымянный провёл взгляд по комнате, зарывая грязные пальцы с чернеющими ногтями, которые давно вросли в кожу, в волосы. Волосы у него были чёрные как смола, да и по структуре её напоминали тоже - липкие, неприятные. Он не хотел слышать от Анны слова о том, как он "прекрасен в её глазах", поэтому смутно имел представления о своей внешности, опираясь только на ощупь. Из того, что он мог понять, у него была бледная кожа, такая же сереющая, как и у его "благоверной". Он нащупал узкий нос с небольшой горбинкой, острые очертания скул, узкий разрез глаз, высокий лоб и подбородок, который клином оканчивал это лицо. "Ну и урод, должно быть, я", - подумал про себя Безымянный и убрал руки с лица. Он смотрел в чёрное небо, которое постоянно заволакивали тучи, и закрыл глаза. Ничего не изменилось, казалось ему. Но это только пока.