Сны сладкие, ночь голодная

      – Ты так дрожишь, малыш. Тонкую кожу на шее оттягивают зубы, оставляя винного цвета след. Пальцы до еле слышного треска ткани сжимают рубашку на плечах, когда чужие руки прижимают ближе, заставляя тело чувствительно изогнуться в борьбе с самим собой. Сухие губы скользят по пылающему лицу, кружа дразнящими поцелуями вокруг рваного дыхания, грозящего превратиться в умоляющий скулеж. В пересохшем горле застревает стон. Ладони движутся по бедрам вверх, ловкими пальцами расстегивая ремень, и губы цепляют губы, рты сплетаются языками в абсолютном, жадном помешательстве друг на друге. Так до головокружения хорошо и до потемнения в глазах жарко…       Джисон вздрагивает, в полутьме рывком сев на постели и дыша, словно только что пробежал марафон. Дрожащие руки бессознательно тянутся к лицу и касаются взмокшего лба, отводя от глаз приставшие волосы. Он ощущает, как липнет к спине влажная футболка. По спине пробегает неприятный озноб. С отвращением тут же стянув ее через голову, Хан бросает вещь на пол у кровати и с тихим вздохом ложится обратно на подушку, вслушиваясь в колотящееся о ребра сердце.       «Это просто сон», – утешающе крутится в голове. Просто сон, хоть и до жути реалистичный. До той степени, когда все еще чувствуешь на коже клеймо чужих ладоней и… С едва слышным стоном Джисон переворачивается на бок и утыкается лицом в подушку. Он возбужден. После таких картинок, услужливо подсунутых ему уставшим мозгом, он натянут как струна, и тело томительно дает об этом знать, заставляя забыть о дальнейшем сне. Кусая губы, он переворачивается на бок и приподнимается на локте, привыкшими к темноте глазами нерешительно скользя по умиротворенному лицу спящего рядом Минхо.       Нет, он ни за что не будет его будить. Это было бы... странно. Джисон вздыхает. Но ведь будет нормально, если он просто ляжет поближе, чтобы успокоиться?       Помедлив, младший придвигается чуть ближе, лбом коснувшись чужого плеча, и неслышно выдыхает, закрыв глаза и заставляя себя подумать о чем-то отвлеченном. Он жмурится отчаяннее, когда перед внутренним взором настойчиво мелькают будоражащие картинки, и незаметно для себя льнет к старшему вплотную, ища объятий.       – Хани, – сонный хрипловатый голос над ухом бьет по нервам высоковольтной линией, заставляя отпрянуть, словно он находится на месте преступления. Минхо трет глаза рукой и (скорее всего, Джисон уже спятил и ему чудится) отчего-то чуть заметно улыбается краем губ. – Что случилось?       Натянув одеяло до плеч, Джисон невнятно качает головой, украдкой взглянув в по-кошачьи блестящие в темноте глаза, и остро осознает вдруг, как же сильно он проебался.       – Ничего, я просто… Мне приснился странный сон. Спи, хён.       Он отворачивается, вновь чувствуя, как сердце рвется сквозь ребра. Как можно совершить такую ошибку – решить, что Минхо способен успокоить горящее внутри пламя?       Голая спина покрывается мурашками, когда теплые пальцы забираются под одеяло и проделывают путь вдоль позвоночника вниз, а над ухом вновь звучит тихий голос, на этот раз четче и насмешливее.       – Я знаю.       Джисон оборачивается, и Минхо сталкивается с его растерянным взглядом, на дне которого плещется нечто настолько плохо сдерживаемое, что собственное самообладание подводит его. Так что он просто не может отказать себе в удовольствии придвинуться к младшему ближе и растянуть сладкую, убийственную цепочку слов прямо перед этим потерянно-умоляющим лицом.       – Ты так стонешь во сне, Хани. У меня в голове десятки сценариев о том, что тебе снилось... Но все они на одну тему.       Давно потерянный сон возвращает рассудку ясность, чего не скажешь о младшем, явно находящемся в замешательстве, судя по его смущенно приоткрытому рту. Минхо знает, что есть лишь одна тонкая грань, по обе стороны которой два разных настроения Джисона. Зависит от него, разозлится ли Хан через мгновение, от смущения действительно серьёзно оттолкнув его, или, поддавшись игре, подчинится правилам. Игриво поддев пальцами чужой подбородок, Минхо пытливо заглядывает в глаза, перемещается под тихий шорох одеял, нависая сверху, и бесцеремонно вгоняет слова под ребра.       – Расскажи, что я делал с тобой в этом волнующем сне. Ты метался по кровати, словно в горячке, такой уязвимый. Ведь это был я?       Мир концентрируется на тонких пальцах, не дающих отвернуть лицо, и к щекам отчего-то подкатывает удушливый жар. Джисону кажется, что он лопатками уперся в угол, и выхода нет, и от этого ощущения возбуждение выкручивает сильнее, так что он в ответ выдыхает совершенно беспомощно, но и удивительно вызывающе:       – Я не знаю. Нет… Это был не ты.       Пальцы на подбородке на миг сжимаются сильнее, делая больно, прежде чем Минхо небрежно отталкивает его лицо. Однако улыбка не сходит с его губ, когда он вкрадчиво и мягко спрашивает:       – А кто?       Джисону кажется, что к горлу приставлен нож. Угрозу, исходящую от старшего, он всегда ощущает тонко и остро, однако, вопреки законам логики, она заставляет его льнуть ближе, желая большего. Будь Минхо настоящим хищником, оскалившим прямо перед ним зубы, Хан, вероятно, жертвенно подставил бы горло сам. Только Минхо никогда не причинит ему вреда – они оба это знают.       Джисон опускает взгляд, меняя правила в свою пользу (думая, что делает так), и протягивает руку, пальцами прикоснувшись к чужим губам. Тон слегка наигранный и звучит легкомысленно, только легкая дрожь выдает крайнюю степень возбуждения, от которого слегка мутится рассудок.       – Я не знаю. Это важно?       Он поднимает глаза, едва привстав, и притягивает Минхо за шею, губами коснувшись скулы. Прикасается к напряженно стучащей венке под ухом и горячо добавляет шепотом:       – Я имею в виду... Почему мне даже сниться должен только один хён?       Молниеносно перехваченное запястье оказывается прижато к постели над головой, а на горло ложится уверенная ладонь. Сбитым глотком схватив ускользающий воздух, Джисон кожей ощущает волны возбужденного раздражения и азарта, исходящие от старшего. Он невольно слегка прогибается в пояснице навстречу и слышит сверху негромкий смешок. В темноте от нехватки воздуха возвышающийся над ним силуэт плывет перед глазами, Хан открывает рот, стараясь вдохнуть больше необходимого кислорода, и сталкивается с горячими губами и языком, в одно мгновение стершими мысли о выживании. Напористый поцелуй напрочь перекрывает все шансы на вздох вкупе с властной рукой, не отпускающей горло, и Джисона выгибает дугой, когда сухая горячая ладонь скользит под резинку белья и касается члена. Он глухо мычит, растрачивая последние крупицы воздуха, и приходит в сознание лишь через мгновение, рывком перевернутый на живот.       Как Минхо нравится эта беспомощность. Беззащитность того, кто в любой момент, по сути, может дать ему отпор, но не хочет. Потому что вот так нравится не только старшему. Его чертовски ведет от мысли, что замахнись он сейчас и ударь – услышит стон, и это будет отнюдь не от боли. Но он сдерживает себя, думая, что сегодня не обязательно совершать подобное. Бедный Хани уже видел кошмары.       Он оставляет легкий поцелуй на острой лопатке, на несколько мгновений оставив Джисона наслаждаться свежим воздухом, и с ловкостью кошки спрыгивает с кровати, чтобы достать из шкафа забытый обрывок верёвки, завалявшийся после не слишком заинтересовавших их попыток изучить шибари. Всё пригождается рано или поздно.       Попытка обернуться на движение за спиной оборачивается для младшего неудачей – его бесцеремонно вжимают в подушку лицом, перехватив за руки, и он со странным удовлетворением чувствует, как вздернутые над головой запястья обвивают путы. Хочется рассмеяться, но он лишь улыбается, закусив в предвкушении губу.       Увидев улыбку, Минхо наверняка дразнил бы его, назвав деткой, которая на всё готова, чтобы её желания были исполнены, и в голосе его бы звучало неподдельное восхищение. От этой мысли в груди расплывается тепло, и горячая кровь разносит по телу возбуждение. Затянув веревку в рамках безопасности, Минхо сзади прижимается к бедрам, откровенно притираясь сквозь белье, и наваливается сверху, заставляя лицом впечататься в постель, чтобы прорычать на ухо запоздавший ответ:       – Потому что ты, черт возьми, мой.       Ошеломлённый тоном, Джисон стонет и тут же шипит, ощутив на затылке и плечах рассыпавшиеся острые укусы. Так по-звериному резко и больно, что он взбрыкивает и извивается под старшим, связанными руками неловко цепляясь за простыни. Ничего не остаётся, кроме выдоха от скользящих по ребрам рук, и он послушно встает на колени, приподнятый за бедра. Неудобно. Но язык, скользящий вдоль позвоночника к пояснице с лихвой компенсирует этот вопрос. Он подается назад, задницей распущенно прижимаясь к Минхо, правда это вызвано лишь острой потребностью ощущать чужой жар, прикосновения, тело. Связанные руки комкают пальцами прохладную ткань, в которую хочется вцепиться зубами.       К счастью, Минхо не медлит. Осторожно он лишь стаскивает белье – свое и чужое – прежде чем нежно коснуться бедра, ведя ладонью до самой лодыжки, и мягко поцеловать ступню, вырывая удивленный вздох.       Джисон дрожит. Он всегда такой чувствительный, уязвимый, открытый перед ним – действительно напоминает маленького зверька, которого хочется приласкать и заботиться. Минхо оберегает его большую часть времени, защищает от всех, всегда находится рядом, чтобы младший мог чувствовать себя комфортно.       Но они вдвоём знают, что есть времена, когда Джисон не нуждается в чуткости и нежности. Есть времена, когда Минхо не похож на доброго хёна.       Эмоциональный всхлип, который он слышит, без предупреждения уткнувшись лицом меж ягодиц, стягивает грудь горячим возбуждением. Джисон дёргается и ёрзает на коленях, приходится за бёдра притянуть его к себе, не давая ускользнуть. Минхо не собирается задерживаться на чём-то одном, он вылизывает его торопливо, мокро, намеренно добавляя много слюны. Толкается языком внутрь так глубоко, насколько это возможно, слегка растягивая сжимающиеся мышцы и наслаждаясь тем, как младший выгибает спину, скулит в подушку и вздрагивает.       Влажные хлюпающие звуки заставляют Джисона хотеть закрыть уши, он умирает, представляя, как Минхо трахает его языком, это апогей его смущения, его открытости перед старшим, и ему кажется, что это вообще предел того, что он может вынести. Но мысли исчезают, как только внутрь его тела проникают пальцы, гладят изнутри и растягивают. Хан притягивает подушку к лицу и стонет, несдержанно покачивая бёдрами навстречу. К этому моменту уже наплевать, что говорил Минхо и как он умеет дразнить. Джисон просто хочет его – он готов умолять.       На его удачу, Минхо и сам не способен терпеть слишком долго, когда младший так просит одним только своим видом. Взмокший, разгорячённый, проснувшийся от жаркого кошмара и в итоге стонущий под ним, подумать только… От возбуждения не только у Джисона кружится голова.       Минхо отстраняется, облизывает губы и вытирает ладонью подбородок.       – Ты такой красивый, милый.       Пальцы всё ещё дразняще гладят вход, пока он приподнимается и обхватывает свободной ладонью себя, стиснув зубы. Рваный выдох тонет в джисоновом затылке. Минхо шепчет в волосы "Хани..." и, надавив на поясницу, одним движением прогибает под себя, вырвав из младшего сладкий, захлебнувшийся вскрик. Джисон сжимает его в себе до белых пятен перед глазами. Минхо тянет руку к его лицу, чтобы позволить укусить себя за пальцы и выместить неожиданность и лёгкую боль. Эта боль приторная как карамель, настолько тягучая, что тело прошивает током, и где-то в подушке теряется сбившееся, скулящее дыхание, прежде чем Джисон чувствует пальцы на губах и податливо приоткрывает рот. Минхо начинает двигаться, и он вздрагивает, прикусывая фаланги, тихо выдохнув благодарный стон. Необходимое чувство жесткой заботливости кружит ему голову.       – Хён… быстрее, – он просит в унисон с чужим неожиданным движением, выбившим воздух из легких вместе с надломленным стоном, тут же превратившимся в целую череду сладостных, откровенных звуков. Почти сразу Джисон прикусывает губы, несмотря на то, что просил, стараясь приглушить себя. Но это так бесполезно.       Установив неторопливый, но грубый темп, Минхо в несколько минут с потрясающим самодовольством доводит младшего до исступления, читая это в сбитом дыхании и тщетно подавляемых стонах, сопровождающихся дрожью разгоряченного тела под его ладонями. Не так быстро.       Он делает пару особо резких толчков, подведя Хана к самому краю, заставив качнуться над бездной и замереть, и выходит, лишив разрядки. Джисон давится вздохом, сжавшись вокруг пустоты, со связанными над головой руками не способный коснуться себя, и, уткнувшись лицом в подушку, невольно скулит, инстинктивно выгибаясь в пояснице. Замерший на грани оргазма, он почти теряет ощущение реальности, до металлического привкуса закусив губу, чтобы вернуть себе способность дышать.       Это унизительное чувство оборванности заводит сильнее, выкручивая в нем какой-то новый механизм удовольствия, но, тем не менее, на вид делая его столь жалким и разрушенным, что когда Минхо переворачивает младшего на спину, он сталкивается с невероятно соблазнительной картиной раскрасневшегося лица с прилипшими к взмокшему лбу волосами и застывшей томной слабостью в глазах. Это выше его сил. Не выдержав, старший порывисто склоняется, прижимает связанные запястья к чужой груди и увлекает в глубокий поцелуй, мешая нежность с нетерпеливыми, оголодавшими укусами, жадно скользя языком сквозь просящие стоны и чувствуя, как пальцы Джисона неловко касаются его ключиц.       Милый... Он будет ластиться, как кот, даже на грани забытья, доведенный до изнеможения всеми издевательствами своего любимого хёна.       – Попроси меня, Хани.       Минхо спускается ниже, вылизывая чувствительную шею, пока ладони скользят по ребрам, следуя всем изгибам дрожащего под ними тела. Язык широким движением обводит соски, с наслаждением ощущая кончиком их беззащитную твердость. Он терзает их долго, упоительно слушая упрямые всхлипы, и движется дальше, рисуя влажные следы на подрагивающем прессе, когда слышит наконец дрожащее:       – Пожалуйста...       Пальцы оборачивают влажный член у основания, едва сжимая, чтобы не позволить игре оборваться на самом интересном акте. Он разводит чужие ноги в стороны, нависнув сверху, и, легко касаясь губами скул, медленно двигает запястьем. Запрокинув голову, Джисон стонет и зовёт его по имени, сбивчиво, разгоряченно шепча:       – Не останавливайся... Хён, пожалуйста!       При всей хвалёной выдержке Минхо не стальной. Особенно когда каждый надломленный вздох и стон срывает его предохранители и развеивает по воздуху крупицы остающегося терпения. Заткнув мольбы поцелуем, лишая и лишаясь воздуха, он медленно входит вновь, свободной рукой прижав к себе изогнувшееся до излома тело, и сталкивает собственный стон с чужим. Движения в непостоянном темпе, перемешивающимся с неловкими влажными поцелуями, им хватает на двоих, чтобы реальность окончательно растворилась в полутьме душной комнаты наяву, а не во сне наполненной чувственными звуками.       Джисону не надо много времени, чтобы вновь покачнуться, оглушительно падая в пропасть, – он не слышит, как срывается собственный стон, и на миг теряет все чувства, кроме одного, вздрагивая вновь и вновь в руках Минхо, продлевающего его оргазм до самого конца. Старший двигается жестче в до одури узком, сжимающемся теле, и прижимает к себе Хана до хруста ребер, собственный хрип затыкая поцелуем в подставленную шею.       Ночь темна, и время течёт сквозь её тьму медленнее, чем бежит днём, наполненном заботами. Никто из них не знает, сколько проходит минут, но каждое движение, кажется, и спустя полчаса отдается невольным постаныванием, поэтому Джисон не шевелится, только тяжело дышит и слабо прикасается приоткрытыми губами к взмокшей шее Минхо, но вскоре суёт ему под нос связанные руки. Освобожденный от веревки, он с трудом перекидывает одну руку через старшего, обняв и прильнув к груди, и, явно подавляя дрожащий в голосе восторг, шепчет:       – Я думал, что потеряю сознание.       Приподнявшись на локте, Минхо кривит губы в усмешке, всё ещё немного задыхаясь, и чуть приподнимает лицо младшего за подбородок, пронзительно вглядываясь в глаза.       – Расскажешь мне больше о своих сладких кошмарах, Хани?       Джисон понятия не имеет, насколько отчетливо говорит во сне.