Яблоки

      Наполеон обожал яблоки. Десерты с яблоком, яблочный сок, да просто есть их в чистом виде — этот плод был для него вкуснее, чем вино, шоколад или эклеры с заварным кремом. Он не знал, откуда у него зародилось такое пристрастие к данному фрукту, чего подавно не знал Александр, которому оставалось только гадать, сколько яблок мог съесть Наполеон всего за один день. В какой бы час он ни зашел к нему в кабинет, ночь или утро на дворе, перед ним открывалось следующее зрелище: Наполеон, сидя за столом или лежа на картах, разосланных на полу, методично жевал яблоко, что-то записывая или вычерчивая. Да даже больше: он мог разгребать книги в высоких шкафах или двигать мебель туда, где ему будет приятней сидеть, и все равно есть яблоко. Как-то Александр зашел в его кабинет поздно ночью: тот отказывался спать, мол приспичило ему переставить книги, коих насчитывалось не одна сотня. И то, что он увидел, было одновременно странно и приятно: Наполеон стоял на лесенке, в силу своего роста, который оскорбительно называли маленьким, в двух руках держал толстые стопки книг, а в зубах — твердое алое яблоко. "Вот что ему мешало сначала его съесть, а только потом заняться этой волокитой?" — спрашивал себя Александр, но ничего не сказал в сторону Наполеона. Он только хитро подошел, надкусил яблоко, что было в его рту — руки-то заняты — и скрылся за дверями, не видя, как тот округлил от неожиданности глаза.       Но мало было того, что Наполеон просто любил яблоки почти как Александра. Тому было почему-то важно то, как он их ел. Обычно за работой он уплетал их, не обращая внимания на все, что ни имело отношения к его занятости делами государства, то есть, как он любил говорить, "занимал свою челюсть". Но стоило только Александру задержаться у него в кабинете, увлечься чтением книги или раскладыванием пасьянса, Наполеон мог незаметно отложить свои документы, что было ему не свойственно в разгар работы. Когда он видел, что Александр уперся в книгу, то медленно тянул руку к подносу с яблоками — обязательно красными — и так же неспеша крутил одно из них в руках, словно любуясь. Краем глаза он улавливал, как Александр ерзал в кресле, якобы не замечая действий Наполеона. Только тому было ой как интересно увидеть, что произойдет дальше. Наполеон прижимал яблоко к губам, а затем медленно, грубо, с громким хрустом отламывал зубами большой кусок. Он смотрел только в сторону Александра, который продолжал делать вид, что ничего не происходит. По яблоку, пальцам и губам тек сок, который он слизывал сначала с пальцев кончиком языка, а затем поднимался к яблоку. А потом он обводил языком те места, в которых было откусано яблоко. И только тогда Александр, который уже задыхался от любопытства, переводил взгляд с книги на лицо Наполеона: жаркие серые глаза, губы блестят от сока, язык изворотливо вылизывает впадины от зубов на яблоке…Истинный дьявол, соблазнявший его тем самым запретным плодом, о котором говорилось в божественном писании. Это…Так заводило Александра. Он откладывал книгу, которая моментально переставала его интересовать, и быстро, как только можно, выбегал из кабинета, пытаясь закрыть свое красное лицо. Наполеон любил дразнить своего ангела таким образом, показывая, на что способен его язык. Да и его собственное поведение возбуждало его…       Им удалось перебраться на некоторое время в Александровский дворец в Царском селе, где еще жил юный Саша — хотелось немного отдохнуть от столичного шума хоть самую малость, хотя Александр не забывал, что подписание указов и работа с документами все еще часть его работы как императора. Но приятная тишь мест, где прошли его отроческие годы, была куда милее его душе. К тому же стояло жаркое лето, что прибавляло ему желания гулять среди высоких деревьев, чувствовать, как ветер уносит его пышные кудри, и воспрядать духом. Для него не было лучше места, чем это, о чем он говорил Наполеону не один раз. А тот как всегда в своей манере отвечал: "Да, так и есть" — умалчивал о своих впечатлениях о Царском селе.       В один из июльских дней они выбрались в сад, который километрами тянулся от дворца — хотя Наполеона была трудно вытащить на улицу, Александр уговорил его, мол такая прекрасная погода может простоять совсем немного, а потом Бог знает, когда Солнце выйдет из-за облаков. Александр был одет в белоснежную рубашку, такого же цвета жилет и брюки и высокие ботинки — довольно просто, без каких-либо лишних тряпок, которые только бы стесняли движения. В отличие от самого Наполеона, на котором был еще пиджак, узкие туфли, перчатки и шляпа с огромными полями. Белый цвет ему был к лицу, хоть про Наполеона и говорили как о дьяволе среди людей. Александр не обращал внимания на эти придирки, а просто любовался, как такой цвет невинности только подчеркивал красоту француза: его крупные светлые глаза, ровный контур алых губ, мягкие черты ушей, рядом с которыми слабо вились темно-русые волосы.       Идя по одной из тропинок, они наткнулись на маленькое, совсем молодое дерево, которое распустило свои цветы — дикая яблоня. Наполеон не мог не пройти мимо дерева и не поглядеть на маленькие нежные бутоны.       — Я думал, что здесь растут только березы да клены, а тут вон какая выросла, — Наполеон внимательно рассматривал тонкие ветки, усыпанные цветами.       — Да, она очень красива. В молодости мы все такие же красивые и прекрасные, — Александр зашел под дерево, просовывая голову между ветками, — когда-нибудь она даст плоды, а сейчас пускай цветет, радует глаз. Ты знал, что яблоня плодоносит только через год?...       Тень от цветов упала на щеки и губы Александра. В голубые глаза проник свет, отчего они стали ярче, мужчина мягко улыбнулся чему-то, коснулся носом цветка. Наполеон его не слушал — его поразила эта прекрасная картина. Александр среди цветов яблони… Он так рад, что согласился прогуляться с ним, что встретил на пути это дерево! Ибо кто знал, что Наполеон увидит сие чудо: это прекрасней, чем рождение самой Венеры, чем блеск звезд! Вот то, что так трогает его сердце, что слаще мирового господства — его ангел, его Сашенька, его Алекс — все эти нежные прозвища, все его улыбки. То яблоко, которое всегда будет вкуснее остальных, к которому он не притронется без разрешения. Но стоит только позволить — Наполеон вгрызется в него языком, губами, зубами, он сорвет плод с дерева и будет вкушать так долго, сколько ему позволят. Такой воздушный, легкий, невероятно притягательный. Александр красив! Он чертовски красив! Он безумно красив! Он… возбуждающе красив!       Наполеону пришлось прикусить язык, дабы не сорваться. На кончиках пальце пробивал холодок, в жилах кипела кровь. Как он хотел его, одним чертям было известно.       — Ты меня не слушаешь. Бьюсь об заклад, ты опять думал о своих яблоках, — возмутился Александр, выползая из-под дерева.       — Да… О яблоках, — Наполеон отвел взгляд, хитро улыбаясь.       — Вернемся — хоть уешься ими! Пойдем дальше.       Остальная прогулка для Наполеона прошла как в тумане.

***

      Отвлечься за работой не получалось. Наполеона никогда не подводила его сосредоточенность, он никогда не позволял себе откладывать рассмотрение важных бумаг на потом. Но все буквы в документах сливались в пятна, а перед глазами — нежный образ Александра, усыпанного цветами яблони. Эта картина так ярко ему запомнилась, что сопротивляться фантазиям было невозможно. Так детальны в его воспоминаниях глаза, губы, ресницы, волосы, окутанные светом Солнца… Мысли Наполеона окончательно утекли в другое направление. Он откинул перо, схватившись за голову и тяжело выдыхая. Он не раз фантазировал об Александре: порой находясь в отъезде на целую неделю ему до чертиков не хватало близости с ним. И тогда по ночам Наполеону снился его ангел, представая перед ним в самых горячих сюжетах. И каждый такой сюжет был уникален: разные позы, разные стоны — сегодня Александр вымаливал ласку, а завтра сам ее предлагал. Но все они одинаково заставляли Наполеона кусать губы и сводить ноги от возбуждения. Как и сейчас его неслабо накрыло — в его фантазии Александр предстал перед ним разлегшимся на постели: на нем была только рубашка. Она небрежно одета, а где-то даже отсутствуют пуговицы — результат их жаркой ночи. Это только подчеркивало сексуальность его зрелого тела — да, именно такого тела, закаленного суровым воспитанием. Вот Александр мягко прогибается в спине, поджимая ноги, руки скользят по шее к лицу, язык играется с кончиками пальцев. Один из них оттягивает вниз нижнюю губу… Глаза прикрыты, длинные ресницы блестят в свете Солнца. Александр возбужден, он хочет ласки, хочет над собой покровительства. Язык все упорнее вылизывает пальцы, как если бы вылизывал его…       — Черт, — ругательство неосознанно слетает с губ. Наполеон падает в кресло, крепко жмурясь. Рука прижалась к паху, гладя через ткань пульсирующий орган.       Такой прекрасный образ его ангела приводит в неистовый восторг. Александр именно такой: в нем нет греховного разврата, он не тот, кто пустит себя по кругу ради удовлетворения своих утех. Ему нужно немного страсти, чтобы расцвести подобно молодой яблоне. Ему нужно только внимание Наполеона, всего малость, и он будет сгорать от близости. Александр отдаст себя на милость француза, позволит взять как тому захочется, но только он. Только Наполеон. Только его ласки Александр сможет принять — другие ему не нужны.       Низкий стон разрывает тишину в кабинете. Господи, это чувство… Как же хорошо! В уголках закрытых глаз проступила влага, а губы обсыхали от тяжелого дыхания. Вот оно, самое приятное из чувств — возбуждение просто абсурдного уровня! Наполеону пришлось даже упереться одной рукой в стол, чтобы не навалиться на него всей грудью. Он же не хочет обслюнявить документы и объясняться перед адъютантами, почему бумаги в таком состоянии?А даже если так, он не посмеет такое рассказать — кто они такие, чтобы знать, как их многоуважаемый император любит ласкать себя за рабочим столом, пока думает об Александре? Наполеон ни перед кем и никогда не объясняется, это ниже его достоинства. Хотя о каком достоинстве могла идти речь, когда он грезил о том, что Александр сейчас ворвется к нему в кабинет и сорвет с себя одежду. Ах, вот если бы он только слышал, как Наполеон сладко шепчет его имя…       Указательный палец медленно прошелся по члену: от кончика к низу. Удовольствие перерастает в боль: орган стал таким чувствительным, что сами брюки неприятно сдавливают его. В глазах искры, горло пересохло от завываний. Даже волосы на висках взмокли от жары собственного тела.       — Алекс, — имя любимого слетает с покусанных губ.       Громкий стон. Наполеон запрокидывает голову, содрогаясь. Ноги трясутся, тепло разливается по телу, отдавая волной сладкого удовольствия. Так ярко, так бурно, так прекрасно!Простое плотское наслаждение, но такое нужное прямо здесь и сейчас. Ритм дыхания редеет. Наполеон окинул взглядом низ: на белых брюках осталось приличного размера пятно. Он умудрился кончить прямо так, в одежде.       — Боже…, — одними губами он произносит. Прикусывает большой палец на левой руке.       Получил, что хотел. Но этого мало. Ему нужен Александр. Бросив все свои важные бумажки к чертям, он стремительно покинул кабинет и направился в западную часть дворца — там находились покои русского императора. Шагая быстро, как только можно, он практически сносил с ног всех придворных, не обращая внимания на удивленные взгляды. Его тянуло к заветным комнатам, где сейчас отдыхал государь. С громким грохотом он распахивает двери его покоев. И сразу же замирает, пожирая взглядом представившийся ему союжет: в светлых покоях, наполненных солнцечным теплом, в удобном кресле Александр мирно читал книгу. К губам была прослонена долька яблока, отрезанная маленьким ножичком. Отвлеченный приходом Наполеона, он не успел ее съесть, а на лице застыло волнение.       — Что-то случилось? — спросил Александр.       Но тот не ответил. Наполеон замкнул свой взгляд на глазах Александра. Эти голубые, нежные до глупости глаза смотрели прямо на него, ждали последующих действий. Наполеон медленно подходит к нему, глубоко вдыхая воздух, который мгновенно становится горячим в груди. В глазах нездоровый блеск, Александру казалось, что на него вот-вот набросятся — это будоражило. Как только Наполеон подошел в плотную, слегка наклонившись, Алекс протянул дольку яблока от своего рта ко рту другого. Она была идеально отрезана. Долька такая тонкая, что Наполеон смог переломить ее одним языком. Проглотил один кусок, не жуя, окусил еше один… Поедать сладкий плод, который он обожал, с руки Александра — что могло быть лучше? Так изысканно скользить губами по его пальцам, обсасывая их от сока — рука Александра дрогнула, как и все его тело. Прикрытые серые глаза заметили это — Наполеон взял его ладонь в свою и опустился ниже, горячо целуя кости запястья.       — Господи, Наполеон, вот зачем ты ворвался в мои покои…, — Александр расстегнул мундир, левая нога прошлась между ног француза,надавливая носком сапога на пах, — я весь твой… Наполеон перехватил его ногу, снимая обувь. Мягко погладил кончики пальцев в белых гетрах — Александр ахнул, прижимая костяшки пальцев к губам. Так возбуждает, когда Наполеон целует щиколотку. Он это делает с такой страстью, зубами оттягивает ткань чулка, с жаром в глазах, готовый ублажать Александра целую вечность.       — Я не могу больше терпеть, — выдохнул он.       — А я тем более.       Александра подняли с кресла и тут же опустили на кровать. Он снизу — над ним возвышается Наполеон, срывающий с него одежду. Так грубо и красиво.       — Ах, Леон…, — Александр уложил свои ноги тому на плечи, — прошу, будь жёстче.       — Как пожелаете, ваше превосходительство.       Наполеон обожал яблоки. Но был один плод, который всегда будет для него слаще любого фрукта.