Свободный

Впервые она встречает Мятежника, когда волей случая оказывается на площади. Покрытая пылью, краской, видящая только ткани его одежд, Ясмин пыталась понять: насколько отчаянным должен быть человек, чтобы добровольно полностью скрыть свою личность и стать воплощением чужих молитв? Раньше ей казалось, что люди, горящие идеей, помимо неутолимого желания изменить мир, всегда стремятся показать себя. Ведь именно этот пламенный жар души отдельной личности толкает людей на разного рода безумства. И сама по себе без оболочки, без плоти, крови и человеческого опыта идея ничего не значит. Нет, скорее, она не настолько весома, даже если значима для мира или отдельной группы. Не найди она приют в сердцах от неё останутся лишь отголоски. Она потухнет в костре человеческих судеб. Мятежник — лишь образ, лик, аватар. Он несёт идею в самом своём существовании, как артист, отыгрывающий свою роль в пьесе. И по сути, у Ясмин нет причин им интересоваться, но они находятся. Быть может, она просто не встречала людей подобной натуры? Не то, чтобы она никогда не встречала ярких личностей, но… Что-то ей подсказывало, что этот Мятежник редкий экземпляр, и окажись она в другом месте, такого же не сыщет. Даже если захочет. Что всё-таки должно быть в человеке, чтобы выбрать такую жизнь? Или что должно непременно отсутствовать? Страх? Совесть? Гордость? Когда Мятежник дарит ей цветок — такой, казалось бы, аккуратный жест признательности, Ясмин растерянно хлопает ресницами, но подарок принимает. Вокруг суматоха и просто хаос: люди сбегают, впопыхах хватая сумки, всюду летит краска, кричат полицейские, а он стоит, как оплот эпического спокойствия, и как иронично, безмятежности. Их руки едва касаются друг друга, Ясмин чувствует себя Евой, принимающей запретный плод. Ей бы очень хотелось посмотреть ему в глаза, но он шепчет так интимно-близко, как никто до этого:       — Беги, прекрасная, и береги себя. И Ясмин даже не успевает опомниться, как Мятежник исчезает в алой пыли, а её за локоть уводят в полицию. Когда она решает сбежать, но мимолетно ловит взгляд Джека — она понимает, что не может уйти. Планы девушки распяты собственной наивностью. Это было дурацкой идеей с самого начала. Ясмин больше других знала, что не сможет ни покинуть семью, ни разбить своему уже немолодому отцу сердце таким поступком. Внутри теплилось чувство, что она ещё нужна этому городу. Или город нужен ей, как никогда раньше. По крайней мере, так она себя утешает. В конце концов, когда в город приходит вирус, у всех свои причины в нем оставаться. Работать бок о бок с Джеком и его коллегой оказалось для неё испытанием. Ясмин никогда не встречалась с смертью так близко, как в день, когда увидела охваченного вирусом жителя. Джек тогда лишь мягко положил ей руку на плечо, шепнув что-то утешительное. Ей хотелось плакать от беспомощности, и только надежда в глазах врачей ставила её на ноги. Если она может хоть как-то помочь, она это сделает. Ясмин тогда ещё не знала, что будет мучиться от бессонницы. Отец всучивает ей Джаффара без возможности отказаться. В целом, учитывая, что недавно она чуть не попала за решётку (пусть и по ошибке), а затем пыталась бежать — это было справедливо. Но живя с фантомным ошейником, иметь ещё и личного надзорщика было слишком. Ясмин повезло, что Джаффар был к ней благосклонен. Даже улыбался её маленьким капризам. Когда он, один из немногих, упомянул её схожесть с матерью, Ясмин не заметила, как улыбаясь, в уголках её глаз заблестела слеза. Такая незаметная, аккуратная, но полная благодарности. Хоть и смешанная с горечью. Вторая встреча с Мятежником оставила её в растерянных чувствах. Ясмин впервые ощутила острое желание слиться с толпой, образуя единое целое, где каждый крик превращается в гимн, а боль души в молитву. Джаффар на этот раз не миндальничал. Увёз, всю дорогу напоминая о том, что Мятежника речи сладкие для изнеможденных, но горькие для правды. В конце концов, быть оратором — значит лукавить. Так или иначе. Ясмин, возбужденная выступлением, позволила поселиться сомнению в сердце. Ведь это звучало логично. Каждый, кто хочет подчинить себе, пленить без плети — бьёт по больному, по самому ценному, что человек хранит в своём сердце. Подмена понятий лишь малая часть трюков, припасенных для жаждущего крови народа. И всё же, пусть методы Мятежника были сомнительны, а слова резки и даже опасны — Ясмин чувствовала, будто то невысказанное, что копилось в ней эти долгие годы, наконец-то было обернуто в слова. Пусть даже через рупор повстанцев. Конечно, втягиваясь в это дело, Ясмин понимала, что без приключений не обойдется — так бывает, когда связываешься с загадочными личностями, но и внутри горело это «надо», перекрывающее все пути отступления. Адиль, чинно прогуливаясь с ней по закоулкам базара, внезапно говорит:       — В пустыне ты учишься жить по-другому, свободно. Добавляет, что пустыне безразличны твои богатства ведь перед природой все равны. Ясмин ненароком смотрит на отблеск камней, вышитых на её пиджаке. Ей кажется, он хотел задеть её, но так завуалированно, чтобы и предъявить было нечего. А если и найдешь — окажешься в глупом положении, ведь он говорил «в общем», не конкретно про неё. Скользкий тип. Сама Ясмин с детства грезила о свободе, такой ощущаемой, без подводных камней. И казалось бы — Адиль должен был стать воплощением её идеала, но его свобода была другой. По какой-то причине именно сейчас она задумалась, что свобода бывает разной. Они шли вдвоем какое-то время в тени. От её глаз не укрылось то, как он сосредоточенно осматривает местность. Кого-то ищет? Или опасается? Или это привычка, выработанная жизнью в песках — постоянно быть начеку? Адиль, заметив её взгляд, лишь усмехнулся. По-доброму.       — Ты знаешь, я тоже хочу жить свободно, — Адиль впервые за день смотрит на неё достаточно серьезно, — Не важно, где. Я просто хочу иметь возможность выбирать. Бедуин немного молчит перед ответом, и рассказывает о том, что какой бы путь она не выбрала, везде стоит быть осторожной с окружающими. У Ясмин чуть не вырвалось вслух «С тобой особенно». По какой-то причине её беспокоило то, сколько всего Адиль понимал в ней, и насколько это несоизмеримо тому, что Ясмин знает о нём. До понимания там подавно далеко. Она даже не могла объяснить себе, почему Адиль вызывал в ней столько противоречивых чувств. Как будто не доставало важного кусочка пазла. Адиль на прощание дарит ей музыкальную шкатулку (такой, казалось бы, аккуратный жест признательности), и Ясмин думает о том, что пора прекращать так легкомысленно получать подарки от сомнительных личностей. Но всё же принимает, обещая себе, что это в первый и в последний раз. В следующий раз они видят друг друга после того, как девушка не спала двое суток, пытаясь лавировать между спасением своих друзей и беспределом, творящимся в личной жизни. Свадебный переполох, кровоточащие старые раны, тайны отца, беспокойство о собственной безопасности. Иногда ей кажется, что к этому нельзя привыкнуть. Они о чём-то подолгу смеются, разговаривают, обмениваются колкостями. Ясмин подумала, что даже несмотря на странное ощущение, подсказывающее держаться от Адиля подальше, она была готова взять его за руку и отправиться на другой конец света. Ведь он не требовал объяснений, появлялся, когда это было нужно (даже если она сама об этом не догадывалась) и просто был рядом. Такой теплый, далекий, непокорённый. Такие обычно заканчивают жизнь в тишине, натворив немало бед с надеждой на лучшее будущее. А как он поёт и складывает мысли в слова… То, что нужно девушке, выросшей среди книг и платьев, давно потонувшей в романтизации своей маленькой жизни. Также пел свои хлесткие молитвы Мятежник, выкорчёвывая страдания из груди, выкрикивая их во весь голос. Думать о том, что Адиль и есть Мятежник (или хотя бы крайне похож) было невыносимо. О том, что кто-то из них игрался с ней и касался её тела — тоже. Ясмин обещала себе не задерживаться у Адиля, не соглашаться на большее, не заслушиваться его рассказами, но усталая, с голыми оцарапанными ногами, вся в мишуре и блеске подвенечного платья, она просто перестала бороться с «хочу» и «надо». И первое пересилило. Она хотела увидеть его. Услышать, что всё происходящее — болезненный бред, и она свалилась с ног от переутомления. Но шатёр, в котором она оказалась, говорил о другом. Когда Ясмин увидела, как он стоит перед ней необычайно встревоженный, кроткий — она уже всё поняла заранее. Но изнеможденная её сторона жаждала услышать объяснений. И они были.       — Порой мы должны жертвовать чем-то ради идеи и благой цели. Я был готов пожертвовать собой.       — Но пожертвовал мной.       — Я пожалел об этом практически сразу, с тех пор, как узнал тебя настоящую.       — Я не хотела чтобы меня использовали в своих целях. Но именно это ты и сделал! А если бы я оказалась дочерью своего отца? Такой же? Беспринципной, жесткой, равнодушной — ты бы сразу убрал меня или помедлил?       — Ясмин, я понимаю, ты очень расстроена и…       — Расстроена? Ха! Она поверить не могла, в каком глупом положении оказалась. Подолы её платья были в грязи, а ссадины на теле уродливо вылезали из-под вздернутого декольте. Состояние было близко к истерике, ей как никогда раньше хотелось кричать, плакать и смеяться одновременно. Видимо, нервы.       — Я в ужасе, ЛжеАдиль. Что ещё ты мог выдумать, чтобы одурачить Кадировскую дочь? А если бы у тебя не вышло? Кто был бы следующий в очереди: Мади, Раджаб?       — Ясмин, послушай же меня наконец! Да, я глупец, я во многом был неправ, и во всех твоих сегодняшних бедах виноват я. Но и у нас есть честь. Мы не разбойники, не мародеры. Ты была бы в порядке, нашей целью не было…использование тебя в самом дурном смысле этого слова. Ясмин от таких выражений лишь сжала сильнее искусанные губы.       — Мы только рассчитывали заиметь тебя в качестве союзницы. Мне очень жаль.       — Тебе жаль только потому что я тебе понравилась, Адиль. Окажись на моем месте Муна… Ты придумал бы для неё другую песню. Она положила руки на лицо, уже не заботясь об испорченном макияже. В конце концов, она могла не пережить сегодняшний день. Забавно, но в детстве она мечтала о приключениях, где тебе грозит смертельная опасность. Почувствовав это на своей шкуре, она ещё не скоро сможет читать об этом, не вздрагивая. Адиль как мог старался не торопить её. Не прогонять. Будь его воля, он бы давно напоил её чаем, расчесал волосы, и говорил обо всём на свете, лишь бы не об этом. Ему меньше всего хотелось добавлять ей новых хлопот. Но он был виноват, и что тогда в Кахве, что сейчас — Адиль смиренно ждал. Увидев, что Ясмин более или менее приходит в себя, он осторожно сделал пару шагов в её сторону. Смотрел в глаза.       — Там, в Кахве, я много думал обо всем, я сознательно пошел на это. Растрепанная, замученная она только и могла, что слушать. Думая о том, не врет ли он на этот раз? Что если это тоже — часть шоу-программы для обезумевшей дочери вождя?       — Раджаб и Мади заменяли меня и были готовы к тому, что я не вернусь оттуда. Я тоже был готов. Ведь идея всегда важнее личности. Внезапно, после этих слов, она шумно вздохнула, вскинув голову назад. Словно пытаясь успокоиться. Раньше ей казалось, что люди, горящие идеей… Имеют совесть, принципы, чувство такта. Как выяснилось, можно обойтись без этих атрибутов. Адиль предложил ей свою ладонь — снял перчатку, оголив шрам на руке — в качестве извинения и доверия своей маленькой тайны. Ясмин обещала себе больше не связываться с ним, но, как обычно, приняла этот жест. Позволила себя обнять. Адиль завороженно проводил теплыми пальцами по её влажному от слез лицу. Встреча двух людей, узревших страхи друг друга — вот, что было интимнее всего. Они оба были уязвимы в этот момент, но не говорили ни слова — их тела взяли эту ответственность на себя. Когда парень гладил её плечи в попытках согреть, Ясмин обнажала шею, позволяя себе прогнуться в спине и повиснуть в его руках. На этот раз она не боялась, что упадет. Была готова сорваться, упасть с обрыва навстречу морю, бродить по пустыне, в поисках оазиса. Теперь, Ясмин была втянута в это по уши. И если так, то пусть Адиль её поцелует. Под покровом ночи, это единственная расплата, что она принимает.