Цветы льна и лилии

       Утро и то уже кровавое. Бледные костлявые руки брюнета уже тянутся ко рту, чтобы не запачкать субстанцией пастель, и стараясь заглушить очередной приступ кашля, не разбудив партнера. Резкая боль пронзила грудь, горло заныло, казалось, там собрался ком из шипов роз, но нет. Наружу с хриплым, заглушенным кашлем вырвалась рассыпавшаяся лилия. Белый ангельский цветок оказался измочен в крови и от того стал ало-розовым. Еще пара таких же выходок организма и приступ окончился, лепестки растения, именующегося как Лилия, были сжаты дрожащей рукой в кулаке. Парень быстро оглянулся на соседа, но парень с пшеничными волосами все еще сопел, уткнувшись носом в подушку. Послышался облегченный вздох, он его не разбудил. Последнее время тот очень мало спит, что сказывается на здоровье. Федор переживает и бережет его сон как святое. Да и все равно им осталось недолго ввиду их общей болезни. Она стремительно крепла, а их тела прямо пропорционально ей слабели. Вскоре кто-то из них не выдержит, и это будет человек, у кого самый слабый иммунитет из них двоих. И Федя был уверен на девяносто восемь процентов, что скончается раньше своего партнера. Он прекрасно осознавал факт своей неукрепленной своевременно, хилой иммунной системы. Прекрасно осознавал и не предпринимал ничего, оказывающего сопротивление болезни. Ханахаки возникает при долгой безответной любви. А они, как назло, нашли друг друга слишком поздно, им оставалось лишь дать волю болезни и доживать свой век. Встав с мятой постели, Федор пошатнулся - кровь прилила в голову и в итоге в глазах потемнело. Потирая глаза, он зашагал вразвалочку по знакомому маршруту - в ванную. Это произошло на автомате, так начиналось каждое божее утро. В глазах всегда темнело, всегда приходилось плестись в ванную и всегда приходилось приводить себя в чувства водной прохладой. Поворот вентиля, кран закрыт, лицо умыто, взгляд прояснился. Парень взглянул на свое отражение в зеркале, висящем над раковиной. Сонный, давно перегоревший взгляд фиалковых глаз, легкий след от некогда больших мешков под глазами, он прекратил работу, когда заболевание проявилось, недлинные отросшие волосы чуть ниже плеч и одна прядь, выбивающаяся из общей длинны, спадала почти до губ. Найдя с помощью уже прояснившегося взгляда резинку для волос, он забрал темно-синие пряди в небрежный пучок. Длинная черная футболка с виду была на пару размеров больше и закрывала его тело, почти доходя до паха, а руки по локти. И до болезни бледная кожа контрастировала с футболкой и волосами, но этот контраст в какой-то степени дополнял их. Вяло перебирая ногами, парень наконец добрался до кухни и включил электрический чайник. Вода стала дрожать и подсвечиваться одним из множества голубых оттенков. Сам Федя достал кружку и небольшую коробочку зеленого чая, зеленый чай бодрит, а еще успокаивает. Элегантно кинув чайный пакетик в свою прозрачную кружку с парным рисунком, по задумке Коли, он задумчиво взглянул на часы, стрелки остановились, значит надо будет сбегать за новыми батарейками. Чьи-то родные руки обвили его худую талию, и эти руки могли принадлежать лишь одному человеку - Коле. Блондин опустил свою голову на плечо брюнета. -извини, я тебя разбудил, да?- нежно и тихо проговорил Федор, Николай покачал головой. -Неет, что ты, я встал гораздо раньше тебя, просто мои навыки актерского мастерства настолько высоки, что ты не смог отличить ложь от истины - по лисьи ухмыльнулся тот -Ну-ну) - губы брюнета растянулись в приветливой улыбке. Он стал чаще улыбаться, вот что удивляло.- Чай будешь? -Ну разумеется - Гоголь отпустил Достоевского и направился к столу. Федор же тем временем стал доставать вторую чашку. Послышался пронзительный свист - это чайник согрелся, легким движением Федя подхватил его и наполнил чаши свежим кипятком. Пакетики, что находились там прежде, стали пускать волны чайных узоров, свидетельствующих о том, что чай заваривается. Наблюдать за этим было заворожительно, так же, как заворожительно было наблюдать за грациозными движениями Федора, готовящего завтрак. Легкими, плавными движениями он ловко добавлял сахар и соль в овсянку, успевая при этом ее еще и помешивать и добавлять масло. Овсянка, сделанная на молоке, никакая без бутербродов - вспомнил Николай и, подражая Федору, стал так же ловко и грациозно подобно актеру спектакля готовить неотъемлемое дополнение к блюду. Вскоре бутерброды были уже готовы, как и каша. Пока Федя накрывал на стол, Гоголь отмывал посуду - всё честно: один готовит, другой моет и наоборот. Шум воды и стук посуды прекратился и парни сели за стол. Ели молча, так как золотое правило гласит: когда я ем, я глух и нем. Закончив с едой, уже Федя принялся за остатки грязной посуды. В это время грудь блондина пронзила режущая, давно знакомая боль и на уже окровавленной его руке оказались голубые лепестки льна, что не отличались цветом от пропитанных болью глаз Николая, поведавших это не раз. Он снова отмывает руку от этой дряни, и снова старается забыть про эту мерзость, что он видит каждый божий день. Как же он ненавидел эти цветы, только эти цветы: лилии и лён. Сколько боли они принесли ему..., ему и Федору? Сколько еще боли принесут? Неизвестно. Выйдя из ванной комнаты, тот напоролся на взволнованный взгляд Феди. -опять?- спокойно, хотя он таковым не выглядел, спросил брюнет. -Опять. -Вздохнув и прикрыв глаза, подтвердил блондин. Потом он подошёл к нему поднял свой взгляд.- Я привык. Да и ты, я думаю, тоже.- Николай обнял его и уложил голову на его плечо. - И то правда, ничего не скажешь..- он закрыл фиалковые глаза, коими восхищался Коля. - Я схожу до аптеки, у нас мицендул кончился- получив медленный кивок парень отпустил Федю и двинулся к комнате, дабы напялить на себя какую-нибудь толстовку и джинсы. Без разницы какую, особым вкусом в одежде тот не славился, да и не хотел. На примете оказалась фиолетовая кофта и штаны прямого кроя в черно-белую клеточку. Что-то в этом образе было. Захватив бумажник и обувшись, парень вышел из квартиры. Дверь, лестничная площадка, кнопка, лифт, кнопка, лестничная площадка, лестница, дверь, подъезд. Пройдясь по утреннему серому городу и слушая собственные шаги, Николай прогулочной походкой, сминая свежую, еще не выросшую траву и одуванчики, добрался до аптеки. Автоматические двери сами открылись, когда на камерах появился человек. Раздался веселый звон, оповещающий работников о новом посетителе. Впрочем, и посетителей было у них маловато, конкретно сейчас здесь был Коля и только Коля. Вскоре найдя нужный препарат, парень подошёл к кассе, куда неспешным шагом уже плелась молодая аптекарша. -Здравствуйте, это всё? - она взглянула на него так, будто он только что оторвал ее ото сна или другого увлекательного занятия. - Да. - отрезал Николай - пакет не нужен, оплата картой. - Зная все ее вопросы уже наизусть протараторил тот. Девушка же, взглянув а него как на сумасшедшего, быстро сообразила что говорить. - Прикладывайте. - она жестом указала на терминал. Легкая бледная, костлявая рука подносит к прибору карту, на экране высвечивается заядлая фраза: "оплата прошла успешно". И только рука убрала карту обратно внутри что-то оборвалось, что-то екнуло. Парень замер и спустя уже тридцать секунд дернулся с места, ни с того ни с сего. Он выбежал, так и не взяв с собой лекарство, под саркастичный взгляд кассирши. Что-то не так, что-то явно не так! Он преодолел расстояние, пройденное ранее за восемь минут, за две и снова: Подъезд, дверь, лестница, лестничная площадка, кнопка, лифт, кнопка, лестничная площадка дверь... Пустота, нервно открытая, и так и не закрытая входная дверь. Никто не встречает, это означает одно. Парень ворвался в спальню, там, на полу, валялось тело его возлюбленного в крови, в крови и лепестках лилий. Он умер. Он умер один. В мучениях и конвульсиях. Ныне его прекрасные фиалковые глаза уже не блестели ни жизнью, ни болью, а руки сжимали окровавленную фотографию Николая Васильевича Гоголя.