Орабель

***

      — Что такое связь?       Ран выпускает струйку бархатистого дыма в потолок. Он, извиваясь, рассеивается — остаётся лишь лёгкий аромат едкого табака.       Взгляд сиреневых глаз блекло-пуст, блестит глянцевым безразличием. Голую грудь не морозит колючий, свежий бриз и осколки острых снежинок. Кажется, что колыхать его уже не будет ничего.       — Не ебу. Честно, — резко отвечает младший брат. Тихий шелест океана не разбавляет напряжённую атмосферу — серо-синее небо клубится облаками, волны с бешеной силой разбиваются о камни, топят серебряные, мерцающие песочные берега: в этой мрачной картине сияло лишь белое кружево пушистой пены.       — Сука, — цедит Ран сквозь плотно стиснутые зубы. Его голос звенит отчаянием и бессильной злобой. — Она такая сука.       — Но она не была твоей, — теперь в голосе Риндо слышится сочувствие. — Твоя истинная будет лучше Тесс.       — Я не хочу другую. Мне нужна Тесс. Я люблю её.       — Всё проходит. Пройдёт и это.       — Ты не понимаешь.       — Конечно, нет. А ты не веришь. Как её зовут?       — Орабель, — практически выплёвывает старший Хайтани, с ненавистью трëт запястье, на котором чернеет капелька иероглифа. Он прячет её за тканью чёрного браслета, подаренного Тесс.       Прячет имя своей истинной.       — И всё? — Риндо через очки щурит глаза, зажимая фильтр сигареты губами.       — И всё. Больше ничего. Ничего нет. Второго имени тоже.       — Это странно.       Ран фыркает — злобно, с горечью, и говорит всё с той же ненавистью, граничащей с отчаянием:       — Надеюсь, я её не встречу. Никогда.       — А мне хочется, — шепчет под нос младший неслышно и горячо, глядя на своё запястье с надеждой, будто Она появится перед ним в эту же секунду. — Очень.       — И как твою зовут?       — Ивонн Фреэль. Я очень хочу встретить её.       — Ну и зачем? — грозно сверкает глазами брат, делая затяг. Глаза слезятся от сигарет, а рот жжёт — но это не сравнится с болью в сердце: а оно далеко не мерзлый кусок льда, холодный, как этот бушующий океан.       — Только так, — Риндо медленно моргает, — мы поймём, что чувствовала Тесс. Почему она ушла. Что такое связь истинных. Ты поймёшь и перестанешь винить её.       Повеяло лёгким ароматом розмарина и мяты — ароматом, который для Рана был неотъемлемым от образа Тесс. От образа его любви.       Океан шумит болью — Ран ненавидит этот звук, но выдерживает с завидной терпимостью. Сигарета медленно тлеет в замёрзших тонких пальцах, пеплом серебристым оседает на холодном паркетном полу. Вокруг мëрзло — пробирает до самых костей, до сердца; вкрапления ледяного безразличия выступают на сердце.       В голове лишь тихий голос:       — Я встретила своего соулмейта. Прости.       Ран не простил — все признания под луной и клятвы любви канули в небытие, как и «вечная» магия соединения тела и губ в одно целое, что-то таинственное и мерцающе-звëздное.       И всё из-за грёбаной связи.       Хоть с самого начала они не принадлежали друг друга, нося на запястьях чужие имена. Но всё равно прыгнули в этот омут. И Тесс отпустила его руку, оставив совершенно одного; выбраться либо утонуть — его выбор.

***

      Агония длится долго — спасает лишь вид на бушующую стихию. Ран специально приехал зимой — чтобы холод ощущался снаружи, сильнее и жёстче, чем внутри. Получается — почти. Но недостаточно, чтобы забыть. Ещё хуже — принять.       Композиция океана цела: пенящийся ободок движений океана — тёмных и жадных, — взывающий к небу тоскливо ветер, кучевые, тяжёлые облака — вот-вот упадут на землю, раздавят, соединятся с океаном и будут вздыматься тяжело и грузно. Ничего не останется — Ран ждёт дня, когда он сможет стать ничем, стать зыбким прошлым, о котором никто не вспомнит, Тесс — особенно. Слиться с океаном в одно, неделимое.       Композиция цела — практически. Там не хватает его.       Песок серебряными бусинами скрипит под ногами, щекоча их, холодные волны лижут отмерзшие ступни. Парень идёт прямо, по безлюдному пляжу — шум стихии смешивается с угрюмым свистом ветра, тоскливым криком чаек, улетает за горизонт. Чтобы вновь вернуться с ветром, брызгами, грустью и ещё — призрачным напевом. Он невесом, тосклив, глубок — и есть в нём что-то родное, до ужаса безнадёжное. Ран вторит ему своим сердцем, которое ведёт вперёд, к той, кто поёт эту колдовскую песню. Ноги не чувствуют холода, не чувствуют остроту камушков и ракушек, не чувствуют битые осколки.       Ран чувствует сердцем свою — единственную.       И он понимает. Понимает, почему Тесс ушла. Ведь, увидев Её, он понял, что бросил бы весь мир, чтобы быть рядом. Только с Ней. Только Она.       Мир теряет краски.       Розовые губы, опалëнные солёным дыханием океана и ароматом пропитанной луной зимы, раскрыты — из них шлейфом льётся песнь, взывающая к нему, к Рану. Совсем невесомые, цвета льда волосы развеваются на ветру вместе с напевом, струятся по воздуху, смешиваются и утекают плавно в волны — и будто время останавливается, чарующе мерцает, как отражение звёзд в водах Тихого океана, который тоже притих, дабы насладиться звуками, прежде неведомыми миру.       — Приди ко мне, — шепчет ветер.       Сигарета, так и не выкуренная, тлеет в пальцах одиноко — серый пепел растворяется на ветру крохотными пылинками...       — Приди ко мне, — шумит тоскливо океан.       Ран понимает, что был не прав. Принимает выбор Тесс — и прощает её.       — Приди ко мне, — плачет её голос.       Глаза-льдинки отражают всё звёздное дно небосвода, сияют холодным огнём, уже пылающим в сердце Рана.       — Приди ко мне, — кричит его сердце.       — Орабель...       Он нашёл её — запястье жжёт болью, пульсирует от долгожданной встречи и что-то рождается в груди — новое, прежде невиданное, чистое, как галька на пляже, настоящее, как это небо и этот океан.       — Приди ко мне, — её уста закрываются и она смотрит на него — ясно, звонко, насквозь прожигая. И говорит тихо, только он и слышит: — Я ждала тебя, Ран.       — Кто ты? — его пальцы сжимают ладонь такую же холодную, как и его.       — Я — твоя истинная. Я ждала тебя очень долго, — голубые жемчужины в её глазах вспыхивают.       — Я тоже, — он лжёт, но и говорит правду. Его сердце жаждало этого дня.       Что такое связь?       — Орабель, скажи мне — что такое связь?       Рану кажется, что она может дать ему ответы на все мучающие его вопросы. Их запястья соприкасаются — нежно трутся друг об друга, а на месте иероглифов расцветает татуировка-ободок в виде узорчатой орхидеи. Она побегами оплетает косточки, цветами струится по ребру ладони, обхватывает внахлёст тонкие фаланги, отпечатывается на ногтях, впитывается в подушечки пальцев и вспыхивает светом; они оба переводят взгляды на сияние, схожее с северным, наблюдают, как узор взрывается ледяным огнём, жадными язычками поедая витиеватые линии — и неожиданно меркнет. Остаются лишь полупрозрачные линии ледяного цвета — Ран и Орабель сплетают пальцы, и линии соединяются, сплетаются и образуют узор ледяной орхидеи.       — Связь — это минуты очевидной красоты, — говорит тихо Орабель. — И рождение нового дня.       Её голубые глаза смотрят в сторону океана — и она идёт вперёд, совершенно босая, прямо в ледяную, обжигающую кипень солёной воды океана. Ран, не отпуская её ладонь, всё так переплетя пальцы, идёт бок о бок с ней, не обращая внимания на холод. В глазах лишь одно — далёкий горизонт.       В прозрачном, лишённом красок небе медленно разливалось, поднималось всё выше жемчужно-розовое сияние, и там, на востоке, на краю океана взошло солнце, новорождённый алый свет превратился в белый день — и минута, казавшаяся вечностью, померкла; облака вновь заволокли небо тоскливо и густо.       — Красота мимолетна, — шепчет Орабель, поворачиваясь вновь к Рану. Глазами говорит о том, чего он раньше не знал. — Как и наша жизнь. Жизнь сирен, таких, как я — долга и скучна. Но ты — моё спасение. Ты даруешь моей жизни смысл и я спасена благодаря тебе.       — Так, сирены и правда существуют? — Ран слышал о них, слышал, что Вселенная может связать обычных людей и морских обитательниц узами истинных — но не верил. И сам оказался в хитроумных переплётах мерцающей паутины Вселенной.       — Да, существуем. И есть одна особенность, моя душа, — Орабель касается своими ледяными губами его, — теперь я тоже человек. Взамен любви я отдаю свою долгую, беззаботную жизнь. Так скажи мне, Ран — что такое любовь?       Вместо ответа он целует её — и сам не до конца понимая, почему не любил Тесс и любил Орабель. Почему мгновенно поменял свою позицию и стал одержим той, которую знает лишь десять минут. Но сейчас отвечать на этот вопрос он не хочет.       Время течёт слишком быстро, чтобы говорить «слишком».       Их поцелуй не холодный — тёплый, тягучий, согревающий; минуты загустевают липким сиропом. Языки сплетаются в жаркой страстной игре, зубы чуть стукаются друг о друга, посылая сладко-болезненные импульсы в челюсть, тела — мужское, крепкое, мощное прижимает к себе тонкое, в хлопковом белом платье женское, — будто соединяются воедино. Волосы путаются под пальцами, бархатом волн струятся меж ними, впитывают солёное дыхание стихии и дыхания друг друга, которые тоже смешиваются.       Также, как и нити их душ сплетаются связью и любовью.