salvation

ㅤ ㅤ Он вернулся из Испании две недели назад. За окном уже успели полностью обнажиться тонкие березовые ветви, провожавшие его в путь пышной трепещущей на ветру позолотой. Пропитался зимней свежестью воздух, размылись чередой непрекращающихся ливней дороги. Леон с отстраненным выражением лица курит прямо посреди своей небольшой малообжитой кухни. Две недели прошли вечностью в одинокой пустой квартире, но перед его глазами всё не прекращают проецироваться события недавней ночи в проклятой испанской деревушке. Первое столкновение с биологическим оружием преисполнило юного и неопытного Леона слепой уверенностью: отныне его уже ничто не способно удивить, а с видом изуродованных человеческих тел, управляемых поселившимися в мёртвом мозгу паразитами, он свыкся на всю оставшуюся жизнь. Наивный. Какой же наивный. Томительно медленно тянулись дни, недели, месяцы, а вывезенные из Ракун-сити воспоминания ежечасно обретали всё более устрашающую осязаемость. Ночные кошмары оставляли его на утро продрогшим от струящегося по спине ледяного пота, гниющая плоть оживших мертвецов ярко отпечаталась на сетчатке, а след мучительно медленно затягивающегося ранения в плече ныл так, что хотелось избавиться разом от всей руки. И когда его состояние более-менее стабилизировалось, а воспоминания стали отравлять жизнь чуть менее ощутимо, Леон оказался в очередном аду, на этот раз южноамериканском. Снова последовал долгий период сбора себя по кусочкам, и снова ночами он отбивался от кошмаров, а днем пытался нагружать себя работой и тренировками так рьяно, что на иные мысли не оставалось ни времени, ни сил. И вопреки всем стараниям забыться он опять обнаружил себя в эпицентре очередного пекла, по колено увязшим в болотистых ландшафтах испанской деревушки, окруженным извивающимися из обезглавленных туловищ паразитами, обременённым горько откликающейся в сердце миссией спасти чужую жизнь. Ему бы себя для начала вытащить из преисподней в его голове, однако, как оказалось, спасение других ему даётся гораздо лучше своего собственного. Пока клубы жидкого дыма лениво поднимаются к потолку, Леон постукивает большим пальцем по фильтру и стряхивает табак почти сотлевшей сигареты в стеклянную пепельницу. Он начал курить после Испании: в память о Луисе, в попытке забыться, в подсознательном желании навредить себе — точную причину он не знает и выяснять не хочет. В жизни, которой он сам толком не управляет, ему хотелось иметь больше личного, больше подконтрольного, и курение благосклонно дарило ему мнимое ощущение самостоятельности. Хотя бы что-то он делает не для того, чтобы эффективнее отдавать долг родине, и не для того, чтобы соответствовать чужим ожиданиям об идеальном солдате, а просто потому, что так решил сам. Рядом с пепельницей на столе лежат украшенные нелепым плюшевым брелоком ключи от водного мотоцикла, ключи к спасению сразу двух жизней — его и Эшли — от неминуемой гибели на содрогающемся от взрывов проклятом острове. Прощальный подарок от той, кто вновь возглавила давно позабытый в Ракун-сити счёт, той, кто вновь распалила в нём чувства, которые он так отчаянно пытался позабыть, той, кто неожиданно появилась на его пороге и вот уже несколько минут сидит на соседнем стуле, молча наблюдая за тлеющей сигаретой в его огрубевших пальцах. — Я бы тебя поцеловала, но от тебя несёт табаком, — первой нарушив тишину говорит она, и Леон, затушив окурок, удивлённо поднимает бровь, саркастически хмыкает, но после короткого промедления послушно идёт в ванную комнату. Он совсем не против целоваться с Адой и теперь готов признаться в этом не только себе, но и ей. В конце концов, она сама нашла его — не по воле случая и не по работе, а значит, искала встречи с ним; появилась в дверях столь неожиданно, что Леон чуть не поперхнулся дымом только что подожженной сигареты, ожидая увидеть кого угодно — местных гёрлскаутов, жалующуюся на табачный дым соседку, президентскую дочь — но точно не её. Вместо приветствия она с улыбкой сказала: «Я же обещала тебе, что ещё увидимся», и Леон, не веря своим глазам, дважды оторопело моргнул, пропуская её в квартиру. Он галантно забрал её бежевый плащ и проводил в гостиную с просьбой подождать пару минут, пока он не закончит с сигаретой, но Ада последовала на кухню за ним, хотя от предложения закурить и отказалась. Объятые дымом и неловким молчанием, они сидели рядом, смотрели в разные стороны и ждали. Ада — когда Леон докурит, а Леон — когда придумает, что ей сказать. Долго думать не пришлось — Ада, как обычно, взяла ситуацию в свои руки, за что он ей был отчасти благодарен: ничего настолько же сражающего наповал в его голову точно бы не пришло. Спустя минуты заметно освежившийся и взбодрившийся Леон со стекающими каплями воды с ненароком задетой чёлки возвращается на кухню и садится, широко расставив ноги и опершись локтем на стол. — Ну что, теперь точно не несёт. Давай, целуй. Он хотел выглядеть круто и непринужденно и старался демонстрировать это раскованной позой, с вызовом метнувшейся вверх бровью и равнодушием в голосе, но тишина предательски выдаёт выстукивающий пунктирный ритм сердце, а Ада, которую он надеялся смутить прямолинейным выпадом, хищно улыбается, чутко уловив его тщетно скрываемое волнение. Она придвигается ближе, соприкасаясь коленями, опирается ладонью на его бедро, а свободной рукой ловит за подбородок и тянет к себе. Не торопится углублять поцелуй — прижимается губами к его рту невесомо, почти щекотно, а у Леона мгновенно приливает кровь к паху. Не ожидал, что Ада всерьёз соберется его целовать, не успел морально подготовиться, оставляя её без ответа, однако при столь близком контакте уже он слышит гулкое биение чужого сердца — и оно безошибочно отстукивает унисон с его. — Ты запала на меня, — выдыхает он ей в губы, когда Ада отстраняется, но всё еще не отпускает подбородок и нежно стискивает нижнюю губу большим пальцем, любуясь его уставшим, но красивым лицом. Осознание приходит к нему внезапно и кажется совершенно логичным, последовательным и — самое главное — истинным. Иначе она не вытаскивала бы столько раз его задницу в ущерб себе, не пришла бы сейчас, не потянулась бы за поцелуем и не смотрела бы опять с такой нежностью, что ему хочется одновременно и стыдливо отвернуться, и решительно толкнуть её к стене, сжав между пальцев обтянутые кожей облегающих чёрных брюк ягодицы. Ада не спешит отрицать, насмешливо качает головой и дергает уголком рта. — А ты на меня, но я не корчу такое самодовольное лицо по этому поводу. Леон усмехается в ответ, перехватывает её руку и сплетает их пальцы в тесный замок. У неё хрупкая нежная ладонь по сравнению с его — широкой и мозолистой — лишь на первый взгляд: он чувствует огрубевшую кожу на своих костяшках и хватку крепче, чем положено романтичному жесту. Её кукольная внешность еще способна застать его врасплох и заставить забыть, что перед ним — не изнеженная девица из старшей школы, а хладнокровная тренированная наёмница, способная уложить его на лопатки даже не испортив причёску. — И что мы с этим будем делать? Что дальше? — спрашивает Леон, опускает их руки на своё колено, не расцепляя, и пытливо смотрит в её глаза. Он боится прямо спрашивать, хочет ли Ада встречаться с ним, как это делают все нормальные люди — со свиданиями при свечах, охапками её любимых цветов, совместной покупкой кухонной утвари, знакомством с родителями… Свадьбой… Его бросает в дрожь от собственных мыслей: Леон уже давно смирился, что, выбрав службу, путь к нормальной жизни для него на ближайшие тридцать лет — или, что более вероятно, до его смерти — закрылся, но тут в его жизнь врывается женщина, ради которой он, в перспективе, мог бы уйти в отставку и вернуться к словно оставленным в другой жизни будням без эхом бьющей по ушам оружейной отдачи и отягощающих цепочек из оставленных позади смертей. Мысль пьяняще заманчивая, но кажущаяся совершенно фантастической и оттого отзывается нервным тремором по всему телу — и ответ Ады это только подтверждает. — Решай сам. Либо я ухожу сейчас, либо я ухожу… Несколько позже. А Насколько позже — тоже зависит от тебя, — Она даже не думает отвечать с расчетом на перспективу, и Леон отчасти понимает, почему, хотя ему и до боли хотелось услышать от неё совсем иное. Они оба с головой погрязли в своей работе, и ни как бы натренированы они ни были, к смерти, безжалостно угрожающей любому длительному планированию, заранее подготовиться невозможно. А насколько крепкими оковами Ада связана с её теневыми работодателями и как глубоко она увязла в своей наёмнической деятельности — ему страшно даже представить. — У меня где-то было вино. Будешь? Леон нехотя принимает решение отложить разговор о характере их отношений. В конце-концов, они практически не знают друг друга, а их взаимная тяга основана на физическом влечении и глубокой признательности за тянущуюся ещё из Ракун-сити череду обоюдных спасений. Что, если они не подходят друг другу, что, если между ними непреодолимая пропасть из неразделенных ценностей и интересов, что, если им даже поговорить будет не о чем? Получив утвердительный кивок, он подходит к кухонному гарнитуру, тянется к верхней полке и среди пыльных полупустых упаковок с хлопьями натыкается на уже давно подаренное, но до сих пор не тронутое дорогое каберне. Леон редко пьёт спиртное — боится, что к вечно преследующим его кошмарам примкнёт и зависимость, но на крайний случай держит несколько глубоко запрятанных бутылей легкого алкоголя. В соседнем шкафу нашлась пара бокалов — тоже чей-то давний подарок, и он неторопливо разливает по ним бардовое вино, так сильно похожее на… Перед глазами молнией сверкает лицо искажённое ужасом лицо Эшли, по подбородку которой стекает насильно влитая сжимающими её сектантами вязкая багровая жидкость; следы его собственной крови на бетонном полу; ошмётки раздробленных из дробовика тел с вываливающимися склизкими кишками и пелена галлюцинаций, сквозь которую едва просматривается бледнеющее испуганное лицо Ады и собственные иссечённые воспалёнными венами руки, сдавливающие её шею. Леона отрезвляет жалобный хруст стекла, и он быстро приходит в себя, обнаружив свою залитую вином ладонь сжимающей рассыпавшиеся на осколки остатки бокала. Ада сразу же реагирует — бесшумно оказывается за плечом и обеспокоенно перехватывает его руку. — Порезался? — смахивает пальцами остатки вина с ладони, придирчиво осматривает её в поисках раны. — Вроде нет. Всё в порядке. Подожди секунду, я поищу другой — В порядке лишь физически. Его опять пожирают неприятные воспоминания, и только её присутствие не даёт полностью отдаться им на растерзание. Ада хмурится, скрестив руки на груди, молча опирается на столешницу рядом с ним, внимательно следит, чтобы он не порезался осколками и не раздавил на кусочки еще один бокал. — Как ты с этим справляешься? — спрашивает Леон отрешённо, наконец передав ей вино. Её внешнее спокойствие с первой встречи вызывало неподдельную зависть: весь мир пылает в агонии, пока Ада с идеальной укладкой и свежим маникюром танцует на его останках. Она пожимает плечами, делает жадный глоток — отпивает почти половину — и задумчиво смотрит на него. — У меня свои методы. Тебе они не помогут, — она сразу понимает, о чём он говорит, но отвечает в своей излюбленной манере — уклончиво. Леона тут же распаляет любопытство: что же такого Ада делает, о чём не хочет ему сказать? Выпивает? Употребляет? Спит со случайными мужчинами? Допытываться не будет — прекрасно знает, она не расскажет, если сама не захочет — но потом будет ещё долго об этом размышлять, не решаясь спросить напрямую. Ада замечает его потупившийся взгляд и ободрительно улыбается, придвигаясь к нему ближе, — Пытался обращаться к психиатру? — Нет. Хотел, но постоянно откладывал. Думал, что становится легче, а потом опять попадал в дерьмо вроде недавней Испании. Думал, что давно привык, но… — отрешённо качает головой и осушает залпом свой бокал, ругая себя за проявленную слабость. Рядом с ним самая красивая и желанная женщина в его жизни — ему хочется раствориться в ней до остатка, а не переживать в очередной раз осточертевшие воспоминания. Хотя бы на день. Хотя бы не при ней. — Прости, я не хотел, чтобы ты видела меня в таком состоянии, но порой оно… Сильнее меня. Ада смотрит почти сочувствующе, придвигается вплотную, плечом к плечу, и утыкается ему в шею. — Если ты беспокоишься, что выглядишь менее крутым в моих глазах — не нужно. Я прекрасно знаю, чего ты стоишь в деле. И надеюсь, что ты мне ещё это продемонстрируешь. Леон нервно сглатывает на её последней фразе: он прекрасно понимает намёки, особенно сопровождаемые её рукой, скользящей вдоль его бедра. Ада не пытается играть в психолога и отвлекает его другими способами, более желанными, но более истомлёнными. Он бы уже давно подмял её под себя, облокотив на столешницу и с силой разорвав пуговицу на кожаных брюках, но воспитание и врожденная деликатность не дают покорно следовать на поводу физиологических позывов. Вместо этого он глубоко вздыхает и неловко спрашивает: «Хочешь, посмотрим что-нибудь вместе?», и Ада, прекрасно чувствуя его спрятанное за смущением влечение, с лукавой улыбкой соглашается. Среди десятков его кассет Ада выбрала ту, которую он сам не счёл бы даже стоящей внимания — старое чёрно-белое японское кино о двойственности человеческого восприятия, препятствующего установлению истины. Леон даже не помнил, когда и зачем приобрёл этот фильм, но Ада со знанием дела заверила, что это неустаревающая японская классика, с которой он обязан познакомиться. В уютно потрескивающий экран телевизора оба практически не смотрят: Ада поглаживает Леона по волосам и успокаивающим голосом рассказывает об истории создания фильма и его месте в мировом кинематографе, сравнивает кино с книгой-первоисточником, рассуждает о персонажах, пока Леон, разомлев лежа у неё на груди, внимает каждому слову и про себя удивляется её неожиданно богатой эрудиции. Он сам не большой любитель искусства: фильмы для него всего лишь еще один способ сбежать из реальности, менее действенный, чем изнуряющие тело до потери сознания тренировки, но всё еще рабочий. Книги же он несколько лет не брал в руки: тишина наедине самим с собой неизменно втягивала в круговорот кошмарных образов из пылающих в огне городов и деформированной человеческой плоти, в агонии тянущей к нему отстреленные конечности. — Эта женщина, актриса, что играет главную героиню, в другом японском фильме тех же лет принимала на себя амплуа роковой злодейки, которая похищала красивых людей, бальзамировала живьем и превращала в кукол для своего музея. — Ну и жуть, — искренне ужасается Леон. Он не любит видеть жестокость на экране — хватает и той, что с завидной регулярностью преподносит ему жизнь. — Что за больной человек это придумал и зачем? — Это называется гротеск, — Ада снисходительно усмехается, понимая, что познания Леона в искусстве безбожно далеки от её собственных. — И далеко не самый мерзкий, но это не так важно. Важно то, что она взаимно влюбляется в детектива, которому поручили её обезвредить, и половину фильма они оба не знают, что делать со своими чувствами, поскольку находятся по разные стороны закона и не могут быть вместе. Хотя их и тянет друг к другу. — Намекаешь на схожесть с нами? — Они плохо кончили. Точнее, только она, — отвечает Ада через краткое промедление. — Умерла на его руках. Это была красивая смерть, очень чувственная. Если бы у меня был выбор, я бы хотела умереть так же. Леона тут же словно насквозь пронзает: он резко подскакивает, хватает её за руку и серьезно смотрит ей прямо в глаза. — Не говори так, Ада. Я чуть с ума не сошел, думая, что ты погибла, — взгляд с её лица падает на ворот красной водолазки, натянутый высоко, но недостаточно, чтобы скрыть заживающие, но всё ещё заметные глазу гематомы от его рук. Сердце снова болезненно сдавливает, а допитое вино наконец ударяет в голову достаточно ощутимо, чтобы позволить себе дерзко обхватить её за талию и посадить на свои бёдра. Леон тянется к её лицу и вовлекает в гораздо более несдержанный поцелуй, в который вкладывает всё, что накопилось в сердце по отношению к ней за последние годы: тоску — когда мучительно долго касается её губ своими полусомкнутыми, злость — когда зубами оттягивает кончик её нижней губы, не позволяя ей перехватить инициативу, вожделение — когда языком проскальзывает в приоткрытый рот. Он щурится, растворяясь в струящемся от подушечек пальцев до поясничных позвонков трепете, и наконец сквозь полуопущенные веки видит не болезненные обрывки воспоминаний, слышит не внутренний голос, заевшей пластинкой обвиняющий его во всех прошедших ужасах последних лет, а её красивое лицо и рваное биение её сердца. — Мы оба когда-нибудь погибнем, — шепчет Ада, отстранившись к явно читающемуся по поджатым алеющим губам недовольству, чтобы приникнуть к нему еще ближе, тесно прижаться всем телом к его, напряженному и неровно вздымающемуся в такт тяжелому дыханию. Леон опускается на спинку дивана, подтягивает её на себя, крепче сжав её талию, и снова целует. Её губы мягкие, горячие, окрашенные смазанной багровой помадой, следы которой наверняка отпечатаются и на нём. Он слышал сквозь раскатывающийся в висках пульс её отзывающиеся ноющей болью в сердце слова, но отвечать на них не хочется как можно дольше, а вместо этого — потеряться в её прикосновениях и запутавшихся в волосах царапающих затылок пальцах. — Не смей, — почти молит он, когда Ада, облизнув его губу в последний раз, крепче впивается в кожу головы и прижимается вереницей жадных поцелуев к его шее. Скользит влажным языком по ключицам, зализывает уродливый рубец от предназначавшейся ей пули на плече. — Не смей даже думать об этом. Я не допущу, чтобы ты погибла еще раз, — против воли перед глазами мелькает её начисто лишенное страха лицо в момент, когда его ослабшая рука отчаянно хватала воздух вместо её ладони, и сердце снова неприятно колет. Жизнь, в которой Ада Вонг мертва, пока он еще дышит, равнозначна мучительной ментальной смерти. Он уже проходил через это, и никаких моральных сил не хватит, чтобы пережить это снова. — Ты не сможешь постоянно спасать меня. Как и я тебя, — Ада грустно усмехается и продолжает порывисто оттягивать губами тонкую кожу на его шее. Мысль простая и очевидная, приходящая ему и самостоятельно, но неизменно отзывающаяся несколькими пропущенными ударами в грудной клетке. Ада чуткая, понимает, насколько тяжелы для Леона разговоры о смерти, особенно её, особенно в таком состоянии, и, не отрываясь от его шеи, поддевает края своей водолазки и тянет вверх. Надеется отвлечь его тонким кружевом чёрного нижнего белья, однако он смотрит не на её грудь, а куда-то поверх прикрытых ресниц, жадно ловит каждый направленный ему взгляд. — Тогда обещай мне, — почувствовав обнажённую кожу под пальцами, он ослабляет хватку, позволяя ей беспрепятственно снять тонкий банлон, — Что доживешь до нашей следующей встречи. И не будешь рисковать собой, чтобы спасти чью-то наивную задницу, — руки вслепую тянутся к застежке её бюстгальтера под хищный оскал Ады, которая решительно их останавливает. Хочет сперва освободить его стянутые майкой напряженные тугие мышцы и первой припасть к ним губами. Оставить несколько укусов на его широкой твердой груди прежде, чем он сожмет между пальцев её, мягкую и податливую. — Даже если это будет очень красивая задница? — Леон жмурится в ответ её поцелуям, мелко дрожит под пальцами, почти невесомыми касаниями очерчивающих рельеф его грудных мышц. Когда Ада сдавливает между пальцами его сосок, по всему телу жаркой волной разливается стягивающее ткань на джинсах возбуждение, и он шумно выдыхает, наконец беспрепятственно дотягиваясь до застежки, ощущает литыми мышцами живота мягкость её груди. Ему хочется прикоснуться к ней, покрыть поцелуями её ключицы и увести влажный след к низу судорожно вздымающегося живота, но Ада не даёт ему даже возможности перехватить инициативу — остается только скользить пальцами вдоль позвонков, от острых углов лопаток до поясницы, ощущать её едва заметные содрогания, и ждать, пока она не оторвется от его груди хотя бы на мгновение. — Особенно если это будет очень красивая задница. — Обещаю. Если ты пообещаешь мне того же. Ада оставляет последний алеющий укус на его коже и резко отодвигается на голени. Улыбается, довольная реакцией на её обнаженный стан: Леон, кажется, совсем позабыл о своём намерении овладеть инициативой, неподвижно уставившись на её покачивающиеся в такт дыханию округлые груди и хаотично сокращающиеся рельефные мышцы живота. Пользуясь его замешательством, она хватает его за предплечье и тянет на себя с такой легкостью, что он чуть ли не падает на неё, но вовремя успевает опереться на локтях, нависая прямо над её горячим дыханием, каждым сантиметром тела ощущая её распалённую кожу. — Я думал, ты любишь быть сверху, — наконец, говорит Леон с трепетом в голосе. Ада прижималась к нему всем телом и раньше, но обнажённой кожей к коже — впервые. Её разметавшиеся по сиденью дивана волосы, пропускающие неровные вдохи приоткрытые губы и широко распахнутые помутневшие глаза пронзили мозг еще больше пьянящим осознанием: женщина, которую он небеспричинно считал холодной и неприступной, под ним совершенно естественна, без капли притворства, без намёка на фальшь, что делает этот момент еще более ценным, более интимным. Она хочет его так же сильно, как он — её, и ему нравится наконец быть с Адой на равных, желать одного и того же, дышать одним воздухом и находиться рядом дольше определяемых ею нескольких жалких минут. — Люблю. Но ты мне кое-что должен, помнишь? — Ада лукаво улыбается, и Леон стыдливо отводит взгляд от её лица, минует покрытую бледными синяками шею почти зажмурившись и останавливается на её ключицах, к которым тут же с жаром припадает поцелуем. Она выглядит и ведёт себя так, будто бы ей всё равно, а он всё еще не может простить себя за потерю контроля дышащей в затылок плаге, целует медленно и нежно, словно раскаиваясь, срывается лишь однажды, когда Ада в ответ на пощипывание губами её соска негромко ахает. — Я бы сделал это и без всяких «должен», — отвечает он искренне, а про себя радуется своей физической подготовке, позволяющей без особых усилий перенести вес тела на одну руку, чтобы свободной обхватить её грудь и сжать между пальцами второй сосок. Леон чувствует, как Ада распаляется под его прикосновениями, как кожа натягивается на её ребрах и воздух хаотично рвется из легких через распахнутые губы — а он ещё даже не касался её промежности, покрывая поцелуями верхнюю часть тела. Вовсю упивается шальной мыслью отомстить за несколько лет молчания, двигаясь ниже настолько медленно, что Ада сама не выдерживает и впивается ему в кожу головы острыми ногтями. — Боже, Леон, давай быстрее, — сбивчиво шепчет она, изгибаясь под его касаниями, плавясь под горячими поцелуями. Он подчиняется нехотя: рад бы терзать её ожиданием ещё дольше, да у самого в штанах уже настолько тесно, что каждое мгновение отзывается почти болезненно, особенно когда она, приподнявшись, смотрит с плескающейся беспокойным морем мольбой в глазах. Такому взгляду невозможно ни в чём отказать, и Леон послушно ведёт языком по выемке между ребрами к вздымающемуся животу. Одной рукой расстегивать брюки неудобно, поэтому Ада сама помогает ему справиться с ремнём, стягивает ткань до колен, позволяя приподнявшемуся с её тела Леону освободить ноги от штанин и остатков нижнего белья, раздвинуть ей ягодицы и огладить внутреннюю часть бедра. Он сразу же забыв обо всём припадает ртом к розовеющей вульве, раздвигает языком влажные складки и обхватывает губами пульсирующую головку клитора, вынуждая её прогнуться до позвоночного хруста. Проверяя границы дозволенного, погружает в неё пальцы, и Ада подаётся им навстречу, насаживается до костяшек с глухим всхлипом. От одного только её голоса Леона бросает в жар, и если увидит выражение её лица — уверен — точно кончит раньше положенного, поэтому не отрываясь массирует скользкие стенки влагалища, придерживая свободной рукой подрагивающее бедро. Он чувствует по учащённому дыханию и впившимся в его волосы пальцам, с нажимом тянущих на себя, что Ада почти на грани, и кружит вокруг клитора быстрее, с влажным хлюпаньем втискивает пальцы глубже и резче. С непривычки устаёт быстро, но не останавливается, пока она всем телом не напрягается в тон разливающейся внутри пульсации, сжимая его пальцы чуть ли не до боли. С негромким хриплым стоном Ада обмякает, сдвигает бёдра и глубоко и часто дышит себе в плечо. Леон с облегчением отстраняется, слизывает её влагу с пальцев и смотрит на неё с нескрываемым восхищением. Красивая, естественная, совершенно беззащитная без хитрого прищура и ироничной ухмылки. Не знает, чего хочет больше — укрыть её в нежных объятьях и никогда не отпускать или вытрахать до потери сознания, до удушливых судорожных криков. — Недурно, — она с довольной улыбкой поднимается, толкает Леона на спину и дрожащими пальцами тянется к пряжке его ремня. — Теперь займёмся тобой. На заглушаемом стиснутыми зубами выдохе Ада опускается на его член, шипит, встречая сопротивление мышц, морщится, но впускает в себя до основания. Совершает пару пробных толчков, привыкает к обволакивающей нутро тесноте и начинает двигаться, сперва неторопливо, мстя за совершённое им промедление, но с каждой неспешной фрикцией контролирует себя всё меньше и постепенно ускоряется. Прежде нежно опиравшиеся на его грудь пальцы оставляют на рёбрах наливающиеся кровью зарубки: было бы даже больно, если бы не было так тягуче-сладко. Леона тянет осыпать её комплиментами так же, как ещё несколько минут назад осыпал поцелуями её кожу, но слова царапают горло колючим комом: она похитила их без остатка, как похитила сердце несколько долгих лет назад. Это ничего: губы гораздо больше нужны ему для судорожных вдохов пополам с влажными касаниями её рта, когда Ада меняет угол проникновения и опускается ему на грудь. Её пробивающиеся сквозь вдохи тихие стоны наркотическим дурманом разливаются по его венам, и ему хочется выжать из неё ещё больше, ещё громче, ещё несдержанней. Хочется беззастенчиво шлёпнуть её по вздымающимся ягодицам и разгладить рдеющий след, подмять весом собственного тела и навязать свой, более рваный, более резкий темп, оттянуть за волосы и втолкнуть член ей в горло, но в конце-концов она вышибает из него даже мысли. В голове пусто и безмятежно: только сердце бешено вбивается в рёбра, отзываясь глухой пульсацией в висках, и руки до красноты бессознательно сжимают её бедра. И как он раньше жил без этого? Как он будет жить без этого? Когда Леон чувствует распускающийся по всему телу клубок клокочущего в паху жара, ему кажется: всё, что он до сих пор пережил, все ужасы сгорающих в пожарах городов, цепляющихся в агонии за жизнь обречённых инфицированных, каждая секунда проведенная в преисподних стоила того, чтобы Ада со стекающими капельками пота по животу и истомным выражением раскрасневшегося лица изгибалась на его члене. Бездна не в его терзаемом несмолкаемыми репереживаниями мозгу — настоящая бездна кипит в её остервенелых глазах, бурлит адреналином в жилах, сворачивается тугим узлом в животе, чтобы вулканом взорваться и вот-вот поглотить их обоих. И она поглощает нещадно, высасывает досуха остатки сил, оставляя лишь безвольно трепещущую телесную оболочку, пока вышибленный дух теряется в воздухе с первым оргазменным хрипом. Ада кончает следом, прячет лицо на его груди, впившись зубами в плотную кожу, однако череду глухих стонов спрятать не может, и Леон даже сквозь нарастающий гул в ушах упивается звуком её голоса, протяжного, глубокого, неподдельно честного. Когда ощущение собственного тела возвращается, он обнаруживает себя тяжело дышащим, исцарапанным и настолько разгорячённым, что казалось: ещё чуть-чуть, и он расплавится, сольётся воедино с прижимающейся к нему такой же горящей Адой. Обмякшие руки всё еще обхватывают её ягодицы, и он с необычайным усилием подносит их к её лицу, обрамляет ладонями покрытые мелкой испариной щёки и невесомо целует — на большее сил не находит. — Останешься на ночь? — отстранившись, спрашивает еле ворочающимся ватным языком, и, к его удивлению, Ада согласно кивает. Она приходит в себя гораздо быстрее, смахивает взмокшие пряди волос со лба, соскальзывает с обмякшего члена и ложится сбоку, расположив ладонь заглаживать оставленные ею кровоточащие следы на его груди. Ждёт, пока Леон отдышится, чтобы увлечь за собой в душ освежить объятое неспешно отступающим жаром тело. Или оседлать его ещё раз прямо на полу под хлёсткими струями ледяной воды и его разбивающимися о холодный кафель гортанными вздохами. — Ответь мне честно, я тебя еще увижу? Не через очередных шесть лет, а, скажем, через неделю. Или хотя бы месяц, — спрашивает с нескрываемой надеждой Леон, когда они в обнимку лежат пронизанные полуночной тьмой, кожа к коже, дыхание к дыханию. Он все ещё чувствует шёлковую тесноту её тела, слышит призрачные отзвуки полувдохов-полустонов, и в лёгких пеплом после буйствующего пожара оседает сладостная нега. С ней хорошо и спокойно, с ней не нужно притворяться всесильным и идеальным: она принимает терзающих его голову демонов и держит их под контролем одним своим присутствием, и ему хочется верить, что он делает для неё не меньше. Ада вновь появилась в самый нужный момент жизни, и Леон про себя жалобно молится: лишь бы только он не стал для него последним. — Увидишь. Если мы оба останемся живы. Покажу ещё несколько фильмов, которые мы не будем досматривать, — усмехается Ада, крепче сжимает обвитые вокруг его груди руки и прикрывает глаза. Леон расслабленно выдыхает, улыбается и теснее жмется к ней в ответ. Она полна недомолвок, окутана таинственным флёром, соткана из неуловимых силуэтов, и он до сих пор знает о ней ничтожно мало, но твёрдо верит: Ада говорила искренне, поэтому ничего страшного, что вопрос о характере их отношений так и останется витать в воздухе. У него ещё будет время, чтобы набраться смелости его задать, а у неё — чтобы подобрать нужные слова для ответа. С непривычной лёгкостью в сердце Леон засыпает под её размеренное дыхание у него на шее, тоскливый вой ветра за окном и шелест забытого в гостиной телевизора, и впервые за долгое время безмятежная тьма под разгоряченными веками не сменяется кошмарами. ㅤ ㅤ ㅤ