détruis tout ce qu'on a construit.

Весной всё оживает. Спящие под снежным пледом города пробуждаются заново, добавляя в свою палитру новые краски. На деревьях почки красивыми цветками распускаются, маня ароматами проснувшихся от зимней спячки насекомых. А ещё появляются бабочки. Вылупляются из коконов и порхают теперь на улице, украшая её своим очарованием и сыпя волшебную пыльцу с хрупких крыльев. И кто бы мог подумать, что обыкновенная зелёная гусеница может превратиться в чудесное лёгкое создание – бабочку. Глядя на них кажется, будто они самые свободные из всех существ на планете. Вот только их свобода длится до первого сачка и иглы в голове. Люди безжалостны, даже бабочкам не упархать. Их поймают обязательно и высушат на подоконнике, втыкая гвоздики в тонкие крылья, а потом в красивой рамочке на стенку повесят. И ради чего? Ради забавы и эстетического удовольствия. Вот только мёртвые уже не будут такими лёгкими и чудесными. Джисон работает в тату салоне и только что набил свою последнюю татуировку на сегодняшний день – знак бесконечности на запястье. Тухлая банальщина. Такая же, как лев с короной на плече или хранитель снов на спине. Хан бил их все и у всех одно и то же. Никакого разнообразия. Его тошнит от таких эскизов, но за это платят, так что он сглатывает липкий комок ненависти и берёт машинку в руку. Рабочий день ещё не закончился, но Джисон уйдёт пораньше. Сегодня важная дата – шестая годовщина с Минхо. Он не строил грандиозных планов, просто хотел провести этот день вместе. Убрав рабочее место Хан снимает специальный фартук, пряча его в выдвижной ящик в тумбочке. Перчатки в хлам порвались, поэтому он выкинул их в мусорное ведро. Ещё раз всё осматривает и проверяет, прощается с коллегами и выходит из салона. В лицо дует приятный весенний ветер, слегка путая русые волосы. Солнце слепит глаза своими яркими лучиками, будто поиграть хочет. На небе облака-барашки плывут тягуче, словно мёд, выстраиваются в незамысловатые фигуры, похожие то ли на животных, то ли на грибы. По пути к дому у Хана было странное предчувствие. Подходя к подъезду, к Джисону на плечо села бабочка. Красивая бабочка, у неё крылышки черные были, а на них узоры белой ниточкой тянутся, придавая волшебства этому чудесному созданию. Она улетела через секунд пять, не стала задерживаться. Хан зашёл в подъезд и нажал кнопку лифта. Поднимаясь на свой этаж, он в голове проматывал фильмы, которые они могли бы посмотреть. На пятом этаже двери открываются, выпуская пассажира в холодный подъезд. Достаёт ключи, вставляет в дверной замок, проворачивает дважды, открывает и.. слышит стоны? Женские стоны. О, а ещё Минхо. Да, вздохи Минхо он выучил наизусть, не мог не узнать. Чувство дежавю ударило в голову и Джисон поспешил поскорее уйти, убежать, лишь бы не находится здесь. Он бежит по бетонным ступеням, пытаясь в голове переварить то, что произошло сейчас. Выйдя из подъезда он трясущимися руками достаёт телефон и набирает давно знакомый номер. — Джисон? — Привет, Чанбин, – голос дрожит, но он старается говорить более менее спокойно, – Я могу зайти?

***

— Я ненавижу тебя! – он кричит. И крик этот похож на разбитое зеркало – звонкий пронзительный звук трескающегося стекла больно режет по ушам, – Больше всех ненавижу, понял?! – зеркальце покрывается новой россыпью глубоких трещин, мелкие осколки, похожие на волшебную пыльцу лесных фей, сыпятся куда-то в бездну души. — Джисон, хватит! Что за концерт ты устроил? – Минхо стоит в трёх метрах от Хана, но его грубый голос словно отрастил шершавые клешни и держит теперь за горло, перекрывая доступ к кислороду. — Концерт? Ты прекрасно понимаешь, о чём я! – Джисон трясётся весь. Не от страха, а от бессилия, – Это такие у тебя "коллеги по работе", Минхо? – он больше не кричит – устал. Смотрит пустыми глазами-стекляшками и почти не дышит. — Откуда ты.. Это было всего раз, Ханни, – улыбается по глупому, хлопая испуганными глазками, – Один перепихон ничего не значит, я ничего не чувствовал тогда, – Минхо оправдывается, медленно подходя ближе. — Ничего не значит?! – он отшатывается назад, спиной натыкаясь на шкаф с книгами, – Ты трахал её на нашей кровати, – рукой показывает на спальню, сильно стукаясь о полки – часть книг повалилась вниз, громко ударяясь о пол, – В нашей квартире, Минхо! И теперь ты говоришь, что это ничего не значит? – из глаз предательски хлынули крупные капли слёз, – Почему, Хо? – голос совсем тихий, сил не осталось вовсе. — Мне нужно было расслабиться, понимаешь? Я не могу нормально жить, постоянно передёргивая в душе, – он больше не пытается подойти. Просто стоит, смотря теперь уже безразличным взглядом. — У тебя есть я.. — Но этого мало! Маленькое зеркальце разбивается окончательно. Множество осколков разлетаются в разные стороны, больно вонзаясь в стенки хрупкой души, оставляя глубокие порезы. Их не склеить теперь, можно лишь проглотить вместе с жгучей болью, раздирая глотку в кровь. Эти раны никогда не заживут до конца – будут красоваться кровавыми шрамами, напоминая о горьких событиях. — Мне не стоило давать тебе второй шанс, – начинает говорить совсем тихо, – Шесть лет наших отношений ты снова разорвал в клочья, словно ненужную бумажку. О чём я думал, когда простил тебе твою первую измену, – зарывается рукой в густые русые волосы, – А о чём думал тогда ты, когда втрахивал того мальчишку в наш диван? – Хан резко поднял взгляд на стоящего перед ним парня, – Обо мне? – Минхо открыл рот – хотел что-то сказать, но Джисон его перебил, – Хватит, Хо, я устал. Я устал выслушивать твои нелепые оправдания, – подходит к Минхо медленно, не отрывая холодный взгляд, – Хавать твои бесконечные обещания и верить тебе. Ты не меняешься, – тычет пальцем ему в грудь, – И не изменишься никогда. У Джисона внутри будто умерло что-то. Бабочки. Те самые "бабочки в животе", которые почему-то ожили при первой встрече с Минхо. Которые начинали порхать от каждого его сообщения. Они, наверное, размножились, когда Хо его впервые поцеловал. А сейчас сгнили заживо. Разорвали свои прекрасные крылья об осколки сломанной души и подохли, тяжело падая мёртвыми телами куда-то вниз. Вместо них внутри теперь острые шипы и ледяной ветер. В таком месте вряд ли кто-то поселится, слишком неблагоприятная среда. Тем более для хрупких бабочек. Разве что чёрных и гнилых. У таких черепа на крыльях и вместо пыльцы ядовитый порошок, отравляющий душу. Обычным дихлофосом их не вытравишь – они там навсегда, могут только в спячку впасть. Но проснуться готовы от любого шороха. — Я съеду завтра, – Он убирает палец с груди Минхо и опускает голову, бегая глазами по полу. — Джисон... — Нет, Минхо, – Хан положил руку на плечо Хо, сильно сжимая его, – Молчи. Хватит с меня, – посмотрел на него снова, будто в душу заглянуть хотел, посмотреть на его "бабочек". У Минхо они ядовитые, наверное; летают с кислотой на обожжённых крылышках, всю жизнь умирают в муках. Они не виноваты, что родились такими, просто с хозяином не повезло. Джисон толкнул его легонько в сторону и пошёл на выход из этой, теперь, чёртовой квартиры, в которой когда-то они по вечерам смотрели фильмы ужасов – Хан всегда всего пугался, громко вскрикивая на скримерах, а Минхо смеялся звонко, пряча его в своих объятиях. Теперь такого не будет. У Джисона не будет. Минхо скоро может найдёт себе нового спутника. Может даже завтра. В очередном баре подхватит чью-то пьяную тушу, отвезёт к ним к себе домой и будет заваливать лживыми обещаниями о долгом и счастливом будущем, бешено срывая с тела одежду, словно голодный зверь. Он забудет о том, какую боль причинял Джисону все эти годы, не вспомнит и не захочет вспоминать. Хан так не сможет. Много времени потребуется, чтобы возродить кладбище умерших бабочек и снять тяжёлые замки с разбитого сердца. — Уходишь? Где переночуешь? – Минхо стоит в полоборота к Хану, спрашивает так, будто волнуется за него. — Разве теперь это важно?