Триангуляция подпространства

Эту историю рассказал мне друг нашей семьи, дядя Костя, когда он остался однажды последить за мной и моей сестрой Катей. Я скажу так - оснований не верить ему у меня нет, но это всё-таки было давно и я мог что-то забыть. Не обессудьте. Дальше с его слов.

***

Было это в двухтысячных годах, в конце июня. Погода выдалась дождливой и холодной, но когда это кого смущало? Вашему отцу было тогда девятнадцать лет, он только закончил первый курс своего строительного колледжа, а я недавно закрыл сессию в университете и позвал Юрку на дачу — отпраздновать, шашлыки устроить, отдохнуть, в общем. Ну, приехали мы, пока туда-сюда — середина июля уже. Ливни прекратились, и я вспомнил об одной достопримечательности нашего дачного района: где-то в лесу стояла старая полуразрушенная церковь, говорят, пережила обе мировые, стояла ещё при царе горохе. Делать нам было особо нечего, так что я позвал Юрку в эту церковь. Он на подъём-то всегда лёгкий был, а тут заартачился. Было у него тут пара знакомых: не то алкаши, не то наркоты — неблагополучные, одним словом. Вот с ними он и таскался всё время. А я хотел провести время с ним, понимаете? Поэтому и позвал только его на тут чёртову дачу. Короче, уже не помню, какие золотые горы я ему наобещал, но уговорил. И вот собрали мы скромный рюкзак на этот поход — несколько бутербродов, два термоса с чаем и кофе и фонарик. Оделись, руки в ноги и пошли. Идти туда было далековато, но оно того стоило. Мы прошли через золотое поле пшеницы, нагло его потоптав, чтобы немного срезать путь, форсировали речушку по скользким камням, да в итоге добрались до леса и вышли к нужной дорожке. Как сейчас помню — красота неописуемая. Закатное солнце заливает деревянно-каменные руины, чернеет ржавый колокол, всё вокруг поросло борщевиком и травой. Но Юрка-то не особо сентиментальный и сейчас, а тогда и тем более. Он усмехнулся на это всё, посмотрел на меня и такой: — Ну и чё, это мы сюда три часа пёрлись? Пиздец. И пошёл себе вперёд в это залитое закатом подпространство цивилизации. Красиво было, так что разозлиться у меня не вышло, как никогда не выходило. Так что я поправил лямки рюкзака и пошёл следом. Помню, отвлёкся на секунду (что-то краем глаза ухватил, да показалось), а передо мной грохот — бах! Поворачиваюсь — это Юрка дверь открыл. Ну, думаю, нехорошо вышло. Говорю, что ты делаешь? Это же церковь, святое место. Да и старая она, грохнет тебе по голове и что делать будем? А он: — Да поебать мне, Катюх. Погнали. Но я не хотел ругаться, так что просто пошёл дальше. Церковь и правда была ветхая, настолько, что под вашим отцом прогнившие полы один раз сломались. Он чуть не по колено провалился. В общем, вошли мы в среднюю часть, и я остановился у амвона, смотрел на выцветшие изображения ангелов и святых. Осенил себя крестным знаменем, встал на колени, сжал в руках нательный крестик и стал молиться о спасении души. Своей или нет…уже не помню. Юра шастал где-то, пока я шёпотом читал молитвы. Он не захотел присоединиться, но я его не виню. Вера — дело личное. Вдруг вверху что-то грохнуло — это упал камень с изображением лица ангела. Я вздрогнул, крепче сжав крестик, а Татищев вскрикнул на это. Вышел на свет и затих. Когда я закончил, то увидел, как Юра стоял в стороне, опираясь на уцелевшую стену. Он молча смотрел на меня, скрестив руки на груди, а потом махнул рукой и сказал тихо: — Ну, о душе подумали, пора бы и о теле. Пошли поедим. Мы вышли на паперть, расчехлили рюкзак и ели, переговариваясь. Снаружи было будто свободнее. Стемнело совсем, начал накрапывать мелкий дождик. Было ещё довольно свежо, а на небе загорелись звёзды. Мы включили фонарик и положили его так, чтобы луч света смотрел на дорогу, с которой мы пришли. — Знаешь, Катич, — позвал меня Юра, — что такое обратный экзорцизм? Я оторвался от половинки бутерброда и посмотрел на него. — Это когда демоны просят священника… О-о-о, нет. Я пихнул его локтём. — Татищев, имей совесть. Мы в церкви! Он нагнулся ко мне. — В бывшей. Тут от церкви — название, гнилые полы и стрёмные рожи на стенах. — Юра, — сказал я с нажимом, проглотив последний кусочек бутерброда. — Ладно, ладно, — он поднял руки, сдаваясь, — проехали. И тут ударила молния. Мы аж подскочили от неожиданности. — Блять! — Юра подскочил с места, схватил раскрытый рюкзак одной рукой, меня за локоть — другой и мы укрылись в церкви. Не прошло и минуты, как ударил ливень, раздался гром, ударили новые молнии и стало довольно холодно — от окон в здании давно остались только рамы. Юрка задубел быстро, он же мерзлявый, вы знаете. Да и пошёл он в одной чёрной футболке и джинсах. Я был в потёртом свитере и старой коричневой куртке. — Какого хера нас сюда понесло? Сидели бы сейчас в тепле… Когда Юра перестал ходить кругами и уселся у одной из стен, я накинул на него куртку и сел рядом. — Ты бы сидел, конечно, — сказал я, закрывая пустой рюкзак и щёлкая фонариком туда-сюда. Он скривился. — Мы и так ничего не делаем на этой ебучей даче. Хотя договаривались на пиво и шашлыки. Ну и? Я начинал раздражаться. — Конечно, это я виноват. Ведь это я целый день где-то шляюсь, а домой прихожу, только чтобы проспать до утра и опять уйти! Он вскочил. — О, так это я виноват?! Уралов, ты не охуел ли?! — Он начал кричать, — Мне чё теперь, сесть с тобой Библии читать?! Мы, блять, в монастыре живём, что ли?! Я решил действовать как взрослый осознанный человек. Но вместо этого вкочил и влепил ему затрещину, а потом схватил за грудки и хорошенько тряхнул (он и сейчас меньше меня, а тогда и подавно). — Заткнись, Юра. Я целыми днями жду, когда ты притащишься бухой от своих долбоёбов-друзей, а ты на меня ещё гавкать будешь?! Он посмотрел на меня удивлённо, а я смотрел, как отпечатывается след от ладони на его бледной щеке. — Боже, Юра, — сказал я осипшим голосом, ослабляя хватку, — прости, я не хотел… Он тут же рванулся, подхватил фонарик и выскочил в пелену дождя, хлопнув дверью. За ним взметнулась туча пыли.

***

А я упал там же, где стоял, вцепился руками в волосы и просидел так незнамо сколько. А как в себя пришёл, так и спохватился - Юрка уже вернуться должен, а его всё нет и нет. А там дождь и лес, дорогу наверняка размыло и как возвращаться, найдёт ли... Так что решил время не терять, вскочил, накинул рюкзак на одно плечо и двинул на выход. Распахиваю дверь, а там - он, весь мокрый и с грустными глазами. — Юрка! - кричу я, втаскивая его внутрь. Осмотрел его - всё нормально, мокрый, холодный да и всё. Жив, цел, орёл. — Слушай, - говорю, - прости меня. Я не хотел, правда. Ну как, мир? А он смотрит на меня и молчит. Я переспрашиваю, нормально ли всё, а потом сам себя по лбу бью - нормально, как же, он под ливнем только что был, поди зуб на зуб не попадает. Дрожащими руками стаскиваю с него мокрую куртку, всю в какой-то земле, грязи, стягиваю футболку, а сам думаю, какой-то он слишком холодный и бледный. — Всё нормально? - в очередной раз спрашиваю, глядя ему в глаза, - мир? Он кивает. — Мир, - говорит. И смотрит неподвижно. У меня с души камень свалился, думаю, и правда, что я его потащил сюда вообще, слава богу, всё нормально. И тут он мне в плечи как вцепится. Ну просто бульдожья хватка. Я даже опомниться не успел. — Юр? - зову, - ты чего? А он прижался, холодный, и держит. И пальцы у него тощие и острые, как иглы. — Прости меня, Костя, - хрипит он. Помню, я ещё удивился, что он меня по имени назвал, обычно же всё Катя да Катюх. Ну ладно, проехали, может и правда жалеет, что поругались. — Да ладно. Я уже забыл. Делаю шаг в сторону - а не даёт, держит. Дышит, а дыхание холодное. И губы у него синие. — Я всё обдумал, Костя. Прости меня. Я тебя люблю. Как только он это сказал - за разбитыми окнами сверкнула молния и, вот не шучу сейчас, раздался звон колокола. Такой громкий и протяжный - БАМ-М-М. Ну, я этого тогда и не заметил, я тогда своё имя чуть не забыл от радости. Меня будто тёплой волной накрыло - удивление, неверие, облегчение, радость. Я стиснул его в объятиях и был бесконечно счастлив ровно три секунды, потому что потом я поднял глаза и увидел того, кто был за окном. Там стоял, бледный как смерть, Юра Татищев.