Будь осторожнее

— Тебе обязательно всегда приходить ко мне в таком виде, свет мой? Панталоне зарывается холодными пальцами в грязные волосы — ах, и где же их мягкость, где их восхитительно рыжий блеск, что влечет жадного до драгоценностей Панталоне? Ему почти жаль, когда вместо жидкого золота по его рукам расползаются следы крови. Липкой, черной, густой — и где этот несносный уже успел... О, неужели обязательно каждый раз так портить свое красивое лицо, так пачкать свои прекрасные волосы? Панталоне на мгновение сжимает пряди сильнее — ну конечно, конечно Чайлд не придает никакой ценности таким вещам. — Ты все равно рад видеть меня даже таким, — хрипло отзывается Чайлд, бессмысленным взглядом уставившись в мыльную пену. Бедняга, ещё не отошёл от Мерзкого Наследия? Как жаль. В следующий раз будет думать, прежде чем... ...не будет. Панталоне хмыкает, тщательно промывая волосы; о, он знает, что ни этот, ни следующий раз его ничему не научат. — Я всегда рад видеть тебя, — отзывается мягко и ладонью проводит по чужому лицу — ах, глупый, ну как можно столько ссадин подцепить, а если следы останутся? — но тебе следует быть аккуратнее. Чайлд фыркает ему в ладонь, прижимается на мгновение щекой — он правда устал, так устал, что может лишь молча отмокать в горячей воде да слушать нежное ворчание Панталоне. Он глупый, безрассудный, и себя не бережет и вообще... Как забавна его забота, всё-таки. Забавно, когда он говорит так, словно Чайлд сокровище, которое жалко было бы потерять, или ценная картина, которую случайной царапиной грех испортить, или украшение невиданной красоты, которое вот-вот все свои камешки драгоценные растеряет, или- ах, над чем там Панталоне ещё ночами в своих покоях чахнет. — Я аккуратен и- — Недостаточно, — прерывает его Панталоне. Хмурится, смотрит в усталое лицо — вот же вредный и несносный, — если бы ты был аккуратен, мне бы не пришлось отмывать тебя сейчас от крови. Чайлд закатывает глаза. — Это... — Не твоя. Я знаю. — Панталоне только вздыхает, поспешно смывая с собственных рук кровь — о, на что он идет ради этого неугомонного! Вынужден пачкать руки непонятно в чем, — это не имеет значения. Имеет, на самом деле — он бы не хотел когда-нибудь увидеть Чайлда в его же крови. Омерзительный образ, пришедший из кошмарных снов — Панталоне надеется, что это лишь порождение его больного тревожного сознания. Никогда ещё мысль о вещих снах не пугала его так, как рядом с ним. Чайлд, словно заметив что-то в его лице — когда только научился так точно читать все его эмоции — тянется осторожно рукой. Оглаживает ладонь, сжимает пальцы, каждое касание щемящей нежностью. Даже сейчас умудряется его успокоить — сам нуждается в утешении, но все равно... Панталоне выдыхает, качает головой и разворачивает ладонь, чтобы Чайлд мог крепче за нее ухватиться и переплести пальцы. Он чувствует кожей мозоли на его руке — снова умудрился перестараться с луком? Будто не хватает полученных ран и ушибов, будто стремится как можно сильнее свое тело изуродовать — глупый. Глупый и несносный. — Все в порядке, Панталоне, видишь, я же вернулся, и мне дали целую неделю, чтобы... — Как наивно думать, что тебя выпустят из Дворца раньше чем через месяц, — Панталоне обрывает его тут же, кидая на него холодный раздраженный взгляд, — или два. Я уже сказал Пульчинелле, что его дорогой подопечный нуждается в очень длительном отдыхе. — Я уже давно не его подопечный, я- — Попробуй сказать это Пульчинелле в лицо, и тогда тебя точно закроют во Дворце надолго, — не может сдержать ядовитой улыбки — ну, пусть теперь хоть слово против отпуска скажет, — давно под домашним арестом не сидел? Чайлд смотрит на него удивлённо и возмущённо, переводит взгляд на их переплетенные пальцы и вновь вскидывает глаза к его лицу. Молчит мгновение — и смеется почти с нежностью. Балбес. Панталоне только головой качает. — Я понял, понял, месяц сижу в твоём кабинете и перебираю бумажки. Хорошо? — Хорошо. Чайлд улыбается, сквозь смех жмется губами к его мокрой руке — и только тогда на душе Панталоне становится легче.