Мечта

— Уважаемые участники саммита, — доброжелательный голос молодой организации прервал гул вялых перешёптываний десятков голосов в полумраке огромного зала. Небесно-голубая кожа с белым символом мира в окружении венка на лице и идеально выглаженный светло-серый деловой костюм сияли под белым светом прожекторов на маленькой сцене. Один из докладчиков ушёл чуть более десяти минут назад, оставив пустующее место под ярким светом этому дежурно улыбающемуся мужчине — ООН. — Я рад сообщить Вам, что половина нашего собрания уже подошла к концу, — взгляд этой доброжелательной организации прошёлся по лицам в зале: уставшие, полусонные, вымотанные слушанием долгих и нудных выступлений по совершенно неинтересной никому теме: экологии. — Работа, проделанная Вами и Вашими коллегами, была не из лëгких. Поблагодарим же наших сегодняшних докладчиков за их тяжëлый труд и интереснейшие выступления, — с привычным садистким удовольствием заявил ООН, слыша тихий шелест хлопков в зале и, легко поднимая раскрытую ладонь в воздух, попросил тишины. — Достаточно, достаточно, многоуважаемые страны… — приглушëнно проронил он, бросив взгляд на запястье, тут же резко спрятав руку за спиной, — Объявляется перерыв в течении двадцати минут! Не смею задерживать вас, господа и дамы. Прожектора немедленно погасли, а приятный полумрак зала безжалостно рассеили вспыхнувшие лампы под потолком. Холодные, белые, неприятно режущие глаза, от которых хочется только отвернуться… Но великолепно пробуждающие от объятий дрёмы, что так и витает в душном воздухе среди этих достопочтенных личностей! Некоторые тут же поднялись со своих мест, направляясь к выходу, выбираясь из тесных рядов кресел с их же коллегами, правда, никуда не спешащими, приглушёнными голосами перекидываясь парой фраз со своим соседом. И немедленно исчезая за высокими дверями. Лишь бы скорее покинуть это осточертевшее за несколько дней место… Лишь бы оказаться подальше от этого помещения, от этого проклятого всеми странами в эти несколько дней пригорода Парижа, от этого самодовольного Организации, что, блестяще выполняя свои обязанности, не упускал возможности поиздеваться над подопечными долгими паузами или возвращением отчëта на более чем двух сотнях листов со словами: «У Вас ошибки»… Кто-то сбегал за двери, высказывая своë недовольство коллегам, посреди просторных коридоров, или нервно куря в другом крыле здания. У этих стран ещë были силы… Те, кому не повезло устать за эти несколько дней бесконечной срочной работы, занимавшей почти всë время для сна, молча остались на своих местах. «Когда этот клоун нас отпустит?..» — подумал один из них, прикрывая уставшие голубые глаза. Все устали. Видеть бледные, недовольные лица коллег, с натянутыми улыбками вежливости, что даже кожа шла морщинами в уголках губ, сонные глаза и жалкие попытки что-то произнести, волоча языком и последними рабочими извилинами мозга он хотел в последнюю очередь. Будто других проблем нет… Полторы недели разработки соглашения уже вымотали его. Бесконечные совещания с раннего утра и порой до поздней ночи с мало приятными личностями, выслушивания докладов, который впору было включать при бессоннице, особенно в исполнении немецкого семейства, неофициальные переговоры, более напоминавшие будничные разговоры с соседом за чашкой кофе, в конце концов нахождение на чужой территории без возможности быстро покинуть еë — ничто из этого не придавало сил… А ведь дома копились дела… «Как же мне всë это надоело…» — то ли подумал, то ли почти бесшумно прошептал юное государство, откинув голову на кресло, складывая руки на груди, — «Полторы недели коту под хвост… Ради чего? Кучки недо-биологов, из-за которой у ООН трясутся поджилки, а мы вкалываем над этими бумажками? Могли бы делом заняться, чесслово…» Он опять ворчал и страдал. Он ворчал от осознания того, сколько работы его ждëт дома из-за этого саммита и страдал от этого же. Как старик, всем недовольный в этой жизни. Хотя, срок правления, если верить документам, был маленьким — двадцать четыре года. Огромный срок для человека. За двадцать четыре года тонкий и прекрасный юноша, полный оптимизма и энергии, превращается в пожилого человека, уставшего от этой бренной людской жизни, потерявшего все перспективы и надежды на лучшее. Но ничтожный срок для страны… Уже страны. Как бы он не пытался отстрочить этот момент для себя, но годы взяли своë… Волосы его из ярко-алых превратились в белоснежные, словно до дьявола чистый снег. Красный флаг с синей полосой исчез. Слез вместе с кожей, показав в зеркале бело-сине-красный триколор в одно особенно мрачное зимнее утро. Несуразное телосложение смыли годы, оставив гармоничное спортивные тело… Только огонëк потух в его глазах… Единственной вещи, которую не задело время. Такие же голубые, будто летнее небо… Такие же чистые… Единственное, что осталось с ним. Ведь даже имя… Какая условность! Ведь как его не называй, суть не изменится… Ни для кого. Бюрократия только если… Но даже имя его было стëрто, а взамен дано новое… Российская Федерация. Следом за именем исчезла семья. Мужчина даже не хотел повернуться в сторону, где сидели некогда самые родные ему люди: две сестрички и куча братьев… Даже не совсем родных. «Мог бы наладить отношения с ГД… Германией. За пару часов бы обеспечил себе покупателя газа…» — продолжал карить себя РСФСР, разве что мимолëтно взглянув на наручные часы из-под ресниц. Одиннадцать вечера. Ровно два часа с начала совещания уже прошло. «Хотя… Он сейчас спит, наверное…» — подумал мужчина, даже не повернув голову в сторону немца, хотя прекрасно знал где он сидит, во что он сегодня был одет и даже номер в отеле. Знал о его привычке спать всегда и везде, если на то представлялся случай, так как не раз видел Германию дремлющим между совещаниями. Знал о его невероятной работоспособности, словно тот трудится за двоих. И знал, что сам немец ничего не помнит о нëм… Конечно, они ведь уже давно не те мальчики, что когда-то вместе бегали в школу. Он уже не тот мальчик… В буквальном смысле слова. Их семья уже давно другая… Россия не хотел открывать глаза, но припоминал, что где-то через два ряда от него сидели некогда его сестрички… А ныне — только коллеги. И где-то в центре его столицы, в одинокой, просторной квартире на пять комнат, заставленной самыми разнообразными растениями и маленьким аквариумом с живностью, пылится его красный диплом биолога. И где-то среди городского гула, в самом сердце его столицы, в небольшом углублении в стене, навсегда закрыт его родной человек… Папа… И где-то среди документов, чернил и сроков, встреч и совещаний, политики и работы, в хронологической пыли до основания сгнила его мечта… Сначала — ГДР… Лучший друг, что выручал его не раз, помогая в учëбе, когда это было необходимо русскому, иной раз увозя юношу в старый добрый Росток — посмотреть природу, может, составить какие-то заметки. Присылал журналы и учебники по биологии… Брат, который был готов поддержать его, подхватить, когда земля уходила из-под ног, оставляя РСФСР в подвешенном состоянии — ужасный день в институте, проблемы с десятком младших… Старший брат, говоривший: «Я буду пытаться помочь тебе братишка…» И что с ним стало? Взгляд России упал на Германию, всего на секунду. Письмо, написание быстрым и сбивчивым почерком, бумага которого в некоторых местах шла волнами. Суть — прощание… Побоялся приехать лично на встречу, ограничившись только отцом и бумажкой с извинениями. «Мне искренне жаль оставлять тебя, товарища СССР, других детей здесь… Но пойми, пожалуйста, правильно… Даже если я выучил русский язык и говорю по-русски. Даже если ты для меня один из самых близких людей. Даже если мы росли вместе. Я не могу остаться. У меня есть обязательства перед моим народом. Перед моим братом. Я проиграл эту борьбу за лучшую часть страны… И ФРГ было достаточно лишь присоединить меня с территориями к себе. Но… Мы с тобой обязательно встретимся ещë. На собраниях, может быть, волей случая где-нибудь в мире, мой младший русский брат… Но я — часть единого государства, которым мы с ФРГ будем править. Как один правитель. СССР, США, Великобритания, Франция, ФРГ и я уже подписали документы… Мне остаëтся только попрощаться,» — а что толку от этих сопливых строчек? Если менее чем через год, по почте, пришло письмо печатным шрифтом: «Германская Демократическая Республика скончался в больнице, не приходя в сознание, «… Больше у него не было старшего брата. Следом — отец. Рассыпался прахом через несколько месяцев тяжëлой болезни, оставив ему четырнадцать младших на руках — ещë и бунтующих, выступающих за собственное правление. Ну, как угодно… При этих воспоминаниях на губах русского промелькнула едва заметная улыбка. Подобная мелькала на лице самого СССР, когда сын радостно рассказывал о достижениях в Институте… Насмешка. Без злобная, но именно, что насмешка — всякое проходит… И его детство тоже прошло. И отец тоже ушëл. В прошлое. Переворот в пользу людей, люди во власти, люди со своими интересами в его отношении — одни из худших кошмаров для стран. Но и с этим он как-то справился… Где-то наступил на грабли и научился чему-то новому, где-то выручил его диплом, а где-то он оставался всë тем же молодым страно-человеком, с ветром в голове… И это тоже ушло в прошлое… Страны тоже мечтают. В змеиной яме, где тебя готовы растерзать собственные коллеги, среди насквозь фальшивых серьëзных лиц и вежливых улыбок, под прицелом сотен камер и тысяч глаз — они тоже мечтают… Редко, когда работа остаётся за порогом дома, тишина и одиночество сменяют бесконечный поток голосов и людей, приводя мысли в порядок, позволяя наконец-то побыть человеком. Когда можно содрать противную маску фальши с лица, наконец-то дав скулам отдохнуть, расслабить вечно напряжённое тело и разум. До следующего утра, ведь вновь придётся облачаться в это. За чашкой вечернего чая или бокалом алкоголя, в тёплой и мягкой постели или на удобном диване — где угодно и о чём пожелает душа. Каждый мечтает о своëм.О спокойствии… Об отдыхе для себя… О процветании своего народа… И, очень редко, находясь на грани сознания, можно допустить саму мысль: помечтать о чувствах… Допустить и немедленно вычеркнуть столь дорогую и роскошную мысль — ведь это значит потерять лицо. Почувствовать вновь… Они ведь страны, в первую очередь… Но сейчас, находясь на границе собственного разума, гуляя по тонкому стыку реальности и сна, за тысячи километров от дома, среди таких же, как он, до глубины души вымотанные коллег, Россия мечтал… Закрыв глаза, на мгновение снова оказаться там… Среди цветущих лип, в парке, где воздух полон лёгким запахом свежести после ненастья и влаги, а помимо него, приятно-сладковатым ароматом цветения. Где стройные деревья стоят по бокам дорожки, бесконечно высоко раскинув свои кроны, усыпанные желтовато-белыми цветами, до самого конца аллеи. Где поют птицы, в изумрудной шапке листьев и цветов… Где неведомым образом слышен шум моря, солëный ветер от которого приносит свою мелодию в безмятежную песнь застывшей в мечте природе… Застывшей в памяти такой, какой она никогда для него не была. Застывшей такой, какой он когда-то видел еë, этот маленький мальчик, или уже взрослый мужчина, почему-то наивно поверивший брату постарше… И утонувший в этой сладкой лжи, выбраться из которой, конечно, он смог… Вот только зачем?