Миндалевидное тело

Я не знаю твоего имени Путешествуй по воспоминаниям Я не знаю твоего имени Теперь давай сотрем их одно за другим, да, одно за другим

— Шуга, — к бледному шраму чуть выше запястья прикасаются аккуратно. — Посмотри на меня. В ответ он дергает щекой. Глаза не поднимает до тех пор, пока за него это не делают силой, но не той, при которой челюсть сводит онемением. — Больно? — Уже нет. На самом деле, больно. И не оттого, что не может выбраться без помощи чужой из порочного круга, а потому, что не только себя пригвождает ко дну. Садятся рядом, а после давят подушечками пальцев на висок. По итогу его шершавая от стуж щека прижимается к острому, скрытому за широкой для хрупкого тела кофтой плечу. Сам сжимает холодную ладонь в своей, а через мгновение и вовсе переплетает пальцы. И уже может выдохнуть без ощущения стискивания легких внутри грудной клетки, где так болезненно раз за разом и попытка за попыткой сжимается уже не выносящее бóльшие потери сердце. Сквозь преграду из стекла пытаются пробиться внутрь маленькой однокомнатной квартиры сухие, облезлые ветви деревьев. Налипший на окна снег превращается в струйки воды, скатывающиеся к карнизу, где собираются в небольшую лужу, и, когда больше нет места для новоприбывших, вода проминает снег на асфальте. От однообразия более не невыносимо, а скорее привычно. Работа через не могу, терапия через не хочу, и лишь маленький луч надежды пробивается сквозь серость блеклым свечением, когда учтивость выражается не во фразах, а телодвижениях и прикосновениях едва заметных, но менее ощутимых от этого не становящихся. — Возможно было бы сделать операцию, я бы без раздумья согласился. — Но такой не существует. — Я знаю, от этого тошно. — И даже сейчас? — намекает на близость, не переходящую четко очерченные границы. — Иногда. Тяжело вздыхают, потому что наверняка сложно осознавать, что ты ничем помочь не способен, кроме того как пытаться отвлечь от прошлого, тянущегося за ними неподъемным грузом. — И даже так? — легкое прикосновение ко лбу. Он бы, может, сделал вид, что рассердился, но чмок в удушающей комнате развевает тяжело давящую на ребра тишину расторопно и громко, что он фыркает себе смешинкой под нос. — Так лучше, да? Он приподнимает голову, чтобы заглядеться на улыбку на пару секунд точно, а потом качает головой. Однако же дает понять точно такой же, только более скромной улыбкой, что да. Они, несмотря на то, что обоим рано вставать, ложатся поздно, чтобы отвлечение приносило успехи хотя бы на несколько часов. В это время смотрят забавные фильмы, в основном, комедии, сериалы на десять серий или же играют в приставку. Все время в гонки или же драки, где агрессия выплескивается на джойстике, ну или же можно сказать, на несуществующем противнике — событиях, о которых так хотелось забыть. Он всегда просыпается раньше будильника примерно на полчаса. Вслушивается в гудящий в вентиляционных трубах ветер, — сегодня нужно одеться потеплее, а еще накрывает руку, перекинутую через оголившийся во время сна живот, своей. Благо, никогда не просыпаются. Всегда ровно по будильнику, ну или же когда на кухне громыхает так, что не проснется только труп. Когда зажигается экран смартфона, смахивает уведомление в сторону, отключая надоедливый звук, тихонько чмокает лежащего рядом парня в щеку, и только после этого встает, сжимая полы черной футболки и оттягивая их книзу. Сегодня на улице действительно холоднее, чем вчера — ртутный столбик на термометре перевалил за отметку 25 градусов ниже нуля по Цельсию. Да и метет прилично — сугробы с ночи выросли, скорее всего, по колено. А может, так только кажется с высоты девятого этажа. Но улицы на самом деле стали белее. Еще до того, как просыпается он, завтрак готов, а на тело натягивается пуховик, ограничивающий движения. Но он самый теплый из гардероба, так что все равно на то, если он вдруг, когда подскользнется, из-за стискивающих руки и ноги кандалов в виде пуха, и упадет, ударившись копчиком до звезд перед глазами. — Уже уходишь? — голос спросонья сипит, а сам он потирает опухшие веки пальцами. Вжикает молния на зимних ботинках из нубука. Он выпрямляется, согласно кивает. Перекидывает через плечо кожаную коричневую сумку, и когда поворачивается ключ в замке двери, а ручка под напором опускается вниз, бросает: — Завтрак на столе. Сегодня, может быть, задержусь. Если что, ужинай без меня. — Куда-то собрался? — вдогонку к топанью позади. — Еще не знаю, — и прежде чем обнимают со спины, закрывается перед носом и черными круглыми глазами дверь. Пожалуйста, не сейчас. Нервничает, пока едет в такси до студии. Сегодня он планировал дописать последнюю из микстейпа песню. Именно поэтому, возможно, задержится. И по этой же самой причине нет желания отвлекаться на заботу извне. Водитель не беспокоит — едут в тишине. Это к лучшему. И тем же временем так не вовремя мелькают перед закрытыми веками кадры, словно вспышки фотокамеры, ярчайшие, долбящие по черепной коробке так, что приходится насильно вцепиться пальцами до хруста в костяшках в ткань пуховика, а челюсть стиснуть до напряжения в скулах. Это произошло два года назад, еще до того, как он попал в небольшую компанию, где его обещали сделать знаменитым рэпером. Чтобы попасть хотя бы на прослушивание в крупные компании, не говоря о последующих этапах отбора, необходимы были деньги. Он брался за любую работу. И вот на одной такой при доставке заказа попал в аварию. Столкновение произошло быстро, и он не понял, как его затянуло под шины. А потом пелена перед глазами, только мелькали картины того, что происходило. Он не знал, как оказался на каталке в больнице, тем более не мог знать, что его везут в операционную. И еще долго силился понять, откуда здесь взялся он, почему держал его за руку, пока бежал за каталкой, и почему глаза, такие жизнерадостные и полные надежды, залиты слезами. У дверей операционной рука выскользнула из его, он услышал как сквозь толщу воды сопротивление, но не мог держать веки открытыми — уж очень они стали тяжелыми. А еще до жути хотелось знать, почему вместо плеча у него пустота? То есть в тот момент он не чувствовал его вовсе. Зато после пробуждения, всматриваясь в белый потолок, хватался рукой за "пустое" ранее место. Плечо болело так сильно, что хотелось выть в голос. Поэтому тело мотало по койке так, что несколько раз оно падало с нее, и ладно не на поврежденное плечо. Однако, если бы и случилось так, вряд ли было бы хуже. К тому же туманность, присутствующая на момент пробуждения, искажала восприятие реальности, так что можно было подумать, что все на самом-то деле не так уж и ужасно, просто нужно перетерпеть. Да, для этого необходимость сжимать белые простыни в зубах, извиваться, обливаясь потом, возникала по несколько раз на дню, но ведь не продлится же вечность, так? Но, как только он пришел, взглянул своими печальными глазами, все сразу стало на место. Действительно, на вечность. Реабилитация была долгой, изнуряющей, не дающей никаких гарантий на прежний уровень жизни. Но он прошел через свой персональный ад. И пел бы оды, восхвалял врачей, но... Но с ним осталась боль, живущая с ним и по сей день. А еще апатия, перепады настроения, абулия, ригидность, — как итог, депрессия. Таблетки, таблетки, таблетки. Обезболивающие, антидепрессанты. В последнее время только обезболивающие, ставшие, кажется, вечным спутником жизни. Шрамы, к которым прикасаются, зажили полгода назад, и только благодаря работе с психотерапевтом. Его больше не тянет к лезвиям. Больше нет необходимости прикасаться к ним. Если только для того, чтобы побриться. Это все мелочи по сравнению с тем, что ощущается после изнурительного дня с нагрузкой на поврежденное плечо. Иногда кажется, будто в кожу вонзаются зубья пилы и раздирают кожу, ломают кости. Иногда, что окунули в кипяток, вследствие чего развился ожог третьей степени. Порой весь участок от лопатки до ключицы немеет. Больше всего пугают такие моменты: не понятно, что делать, куда бежать или что принимать. Если боль еще можно приструнить таблетками или уколами, то онемение уже ничем. Особенно, когда непроизвольно замирает все тело, словно кто-то поставил на паузу жизнь или просто-напросто нажал на кнопочку, отвечающую за импульсы, ведущие к нейронным сетям мозга. Проходит несколько минут, прежде чем удается пошевелить сначала кистью, затем локтем, а после уже и всем телом. Он соврет, если скажет, что живет до сих пор только благодаря помощи психологов, потому как самую главную — его, — вычеркнуть из короткого списка не может. Он, усердно трудящийся ради достижения своей мечты — стать айдолом, — ни разу за все это неблагоприятно текущее время не оставлял его одного. Даже если после тренировок ходить практически не мог, всегда спрашивал, что ему купить на ужин. И бегал ведь возле него во время реабилитации каждый божий день, будто своих дел нет. Он бы не хотел чувствовать себя отвратно, другими словами, овощем перед ним, но таковым и являлся, пока не пошел на скудную поправку. Да даже теперь, по прошествии двух лет, достается ему все так же сильно. Не физически, но морально гораздо больнее. И он прекрасно понимает, что тот этого не заслужил, что давно уже должен был бросить попытки вызволить из болота, в котором он погряз, но не бросает же. А сам он бросить не в силах — знает, что один не справится подавно. Пусть встретились они так нелепо: столкнулись на катке. Пусть упал он сильно: до тех самых звезд перед глазами. Извинялись уж слишком сильно и задушевно и вцепились протянутой рукой в покоящуюся на льду крепко — не оторвать. А потом предложили угостить кофе. На тот момент он пил только американо, потому хоть и было некомфортно, согласился, и если уж что, сбежал. Однако не сбежал. Сидел и слушал о мечтах, и сам вспомнил о том, что когда-то точно так же у самого глаза горели от упоминания о чистой читке Эминема, и что и он когда-то так же сможет. Спустя время и он начал предпринимать попытки схватить угасающее желание за хвост. Если бы на его пути не встретился он, вряд ли можно было бы дойти до того, что после курса психотерапии он стоял напротив пошарпанной двери с листком текста в руках. Будучи школьником, писались песни одна за другой. Были как плохие, так и хорошие. Он и забыл, каково это — когда слова поглощают с головой так, что макушка не поднимается с утра и до самого вечера. Посмотрев на него, что шел к своей цели несмотря ни на что, и он решил так же: не выйдет в одном, так выйдет в другом. Он и до этого работал много, теперь же вдвойне — хотел попасть в ту же крупную компанию, в которой состоял трейни он. Но не вышло — авария и последующие последствия. Лишь после этого без раздумья принял решение: не будет пытаться добиться успеха, а будет писать для себя. Но настояли, словесно нажимали на больные точки и выворачивали наизнанку так, что порой приходилось сбегать из дома и подолгу бродить на улице. По возвращении приходилось обязательно обнимать и целовать в мокрые щеки, потому что понимал, как сильно бояться его потерять. И он, откровенно говоря, точно так же. И вот, маленькая компания, едва сводящая концы с концами. На вопрос о том, почему он не может танцевать, соврал тем, что упал на лестнице. Ему дали время. Поощрением была не известность даже, а способ рассказать людям о том, что происходит на сердце. Поэтому, несмотря на боли в суставах и приступы неконтролируемой уже ничем боли, старания окупались похвалой и слабой улыбкой на бледном лице. Ежедневные занятия по танцам были стимулом не сорваться и вновь не упасть. Только сквозь преграды можно добиться успеха, — его мысли. Но продолжаться так долго не могло. Сколько бы правда ни скрывалась, смогла-таки, гадина, просочиться наружу. В тот момент он и подумать не мог, что отнесутся с пониманием. Рассчитывал на выгон и поиск новой компании, что осуществит наконец-таки его, как казалось в то время, несбыточную мечту. И долго так тихо в уборной от счастья плакал, что тряслись картонные стены, к которым прижималась сгорбленная спина. Они пообещали сделать что-то с его травмой, именно поэтому он уже неоднократно проходил обследования, но пока что все тщетно. И все же настаивали, что просто так это не оставят. И, если честно, так сильно хотелось поверить в жизнь без агонии, что поступить таким образом незамедлительно, не казалось чем-то неправильным, сродни жалким попыткам немого обрести способность говорить. С тех пор верит, как и он, по сей день, что когда-нибудь сможет жить совсем как раньше. Не заботясь о наличии таблеток и эластичного бинта в кармане сумки. Книги всегда были неотъемлемой частью его серой жизни. Совсем недавно он наткнулся на одну очень интересную, из которой узнал о миндалевидном теле. И с тех пор его преследует мысль о способе вырезать часть мозга, чтобы стало легче. И он бы вырезал, если бы проводили такие операции. Но, к сожалению, волшебства в жизни не бывает. Особенно, когда говорят, что твой близкий человек болен раком. Наверное, известие об этом подкосило сильнее прежнего. Именно в тот день он, прижимаясь лбом к окну, за которым беспрестанно лил дождь, омывал пол под ногами слезами. И именно тогда, опустившись тушой безволия и не желания смотреть больше на прежний мир на холодный ламинат, сжал корпус телефона в руке да так, что острые углы вонзились в ладонь до ровных отметин на коже. И в тот момент, громко всхлипнув, он попросил у неба, чтобы нашли способ изъять болезненные воспоминания и эмоции. Впервые в жизни, хоть и знал заранее: что бы он ни делал и как бы сильно ни просил, ответ всегда будет отрицательным. Истерика длилась с месяц, а потом очередной поход к психотерапевту за новой дозой антидепрессантов. Вынудили слезы, на которые он больше смотреть не хотел. Боже, да он ломал его все сильнее и сильнее, но поделать с собой ничего не мог. Воспоминания были свежи. Прошло уже чуть больше четырех месяцев, и наконец потихоньку удается иной раз приходить в себя и трезво смотреть на ситуацию. К сожалению, не всегда. Неоднократно он запирался в ванной комнате и слушал стук кулаков и крики, разбивающие его сердце вдребезги. Но даже в такие моменты не брал в руки лезвие: знал, как сильно именно этого боялись. Неоднократно разбивал посуду и неоднократно сбегал из дома, и возвращался только поздней ночью в надежде на то, что уже давно уснули. Но никогда не засыпали без него. Иногда срывался и кричал на него, который зажимался в углу. Он втягивал голову в плечи и прожигал, как казалось ему в те моменты, его взглядом провинившегося щенка. Он всегда извинялся, потому как всегда знал: никто ни в чем не виноват. Теперь уже легче, но не так, чтобы совсем позабыть обо всем, а лучше принять как неотъемлемую часть жизни и идти с этим дальше. — Приехали, — басит таксист. Наверное, он слишком погрузился в себя — не заметил, что тревожить его мужчина не хотел: сидел две минуты тихо, пока он проходил через мясорубку внутри себя. Такие люди редкость. Он благодарен ему — оставляет денег больше, чем должен. Ему действительно приходится задержаться, зато в этот же вечер он отправляет сформированные в одной папке файлы директору и со спокойной душой отправляется домой. Покупает его любимый шоколадный торт и обязательно чмокает в губы, когда встречают на пороге нахохлившимся воробьем. А потом объясняет, что обязан был отправить микстейп на рассмотрение сегодня. И радуется, когда его хвалят и утыкаются носом в плечо, скрывая счастливую улыбку за ниспадающими на лицо волосами. На следующий день директор приходит в студию сам и просит кое-что подкорректировать. И говорит, что он проделал отличную работу, потому что песни ему понравились. Конечно, он боялся, что ему скажут все переписывать, что откровения, сквозящие в текстах, неприемлемы для менталитета их страны. На удивление, никто ему ничего не сказал, напротив, похвалили. И, наверное, так сильно не радовался он уже очень долгое время. Так искренне и с таким воодушевлением он не рассказывал о своих успехах еще никому. А как же звучал его голос, когда он заливался хохотом и пел рождественскую песню, просто потому, что был на это способен и, как оказалось, похвала со стороны директора компании — это как подарок на новый год с его слов. Так и было. Все не бывает легко и просто, и он это прекрасно знал. Спустя полгода микстейп вышел, но компания от его выпуска практически не получила ничего, а он и подавно. Однако так быстро он решил не сдаваться — знал, на какие риски идет. Главное, теперь хотя бы в одном уголке Корее слышали его имя. А это уже что-то. Потому следующий микстейп писался усерднее и отведено было времени больше. Компания, хоть и не получила отдачи, просто так на произвол судьбы начинающего рэпера не бросила. Продвигала как могла. Фанвстречи, фансайт и даже по прошествии года первый сольный концерт. Правда, было на нем людей не больше двух тысяч, но даже эти две тысячи кричали так, что глохли уши. Счастье ворвалось в черно-белую жизнь внезапно. Он и не знал, что даже живя с ежедневной болью, можно улыбаться и радоваться всему. А еще очень обрадовала весть о том, что наконец и он дебютирует. Произошло это спустя три месяца после его сольного концерта. Конечно, у него дела сразу пошли в гору: известный лейбл, интриги, при которых фанатов становится больше еще до камбэка. Но это ведь здорово — ему не пришлось проходить через то же, через что проходил он. И продолжает это делать. Несмотря на ответственность, придавливающую к земле, порой ему все еще сложно справиться с тем, что до сих пор приносит страдания и вносит свою лепту в ежедневную рутину. И, если бы не он, целующий его порой ежечасно туда, где болит, честно говоря, нет уверенности в том, что можно было бы до победного стоять на своем. Спустя год он выпускает новый микстейп, и на этот раз его принимают гораздо мощнее. Теперь на концерте он собирает около 10000 людей, и все они, стоя чуть дальше сцены с лайтстиками в руках и мерчем, скандирует "Шуга" так громко, что он порой забывается, что зовут его, а не какого-то другого. Что вся любовь направлена на него и что он достоин ее. И не только от них, но и от него, каждый вечер или же ночь отдающий всего себя без остатка. Еще через год после выпуска мини-альбома, он узнает, что ему могут сделать операцию на плечо. Новость столь оглушающая и кажется такой всеобъемлющей и невероятной — он рыдает, как маленький мальчик, в уборной прижимаясь к бетонным стенам. А потом с такими же слезами рассказывает все ему, неверяще замершему на месте. Он видит, как прижимают ладонь к груди в области сердца, как дрожит подбородок, как слезы текут по красным щекам потоком. А потом делают несмелый первый шаг, обнимают крепко-крепко, и они, ревущие уже в голос, падают на колени, молвя что-то о том, что верили в чудо, пусть это и было не так. В день операции он сильно боится. Трясется так, что не может сидеть на месте. И только спокойствие, пусть и мнимое, сквозящее в руке, сжимающей его в своей, дает толику веры в то, что все пройдет успешно. И действительно проходит. И в этот раз реабилитация — не каторга с неизвестным окончанием, а облегчение, затерявшееся в уголках черных глаз жидкостью. За написанием альбома время летит быстро. Со дня операции прошло восемь месяцев. Он все еще не может делать резкие движения и спать на боку, но это куда лучше, чем ежедневные самобичевания о ничтожном прожигании жизни. Над новым альбомом работа кипит куда сильнее прежнего — это первый полноформатный на его практике. И так хочется преподнести все так, чтобы люди поняли. И так хочется, чтобы они нашли утешение в его текстах, как когда-то он нашел в ничего не требующей взамен помощи. Поэтому, будь то день или ночь, будь то рассвет или закат, он пишет и пишет. Порой даже забывает кушать. А еще все время улыбается, как и улыбаются в ответ. И так проходит три года, за которые он успевает выпустить, помимо полноформатного альбома, один мини и один микстейп. Одну из песен, прежде чем отправить директору на почту, он показывает ему. И тот, прямо сейчас вчитываясь в текст, утирает после глаза тыльной стороной ладони. — Какое у нее название? — с замиранием сердца тихо шепчет. — Amygdala, — с легким акцентом. Он всхлипывает наперекор выдержки громко, соглашаясь кивком головы с названием песни. Это именно то, что он должен был выпустить, чтобы освободиться окончательно. — Не плачь, — просит он, обнимая его за плечи и разворачивая к себе лицом. — Не плачь, Чонгук-и, — просит, утирая слезы напротив костяшками пальцев. — Я горжусь тобой, — шепчут в ответ. — Я так сильно горжусь тобой, Юнги. — Я знаю, — прижимает заливающегося слезами Чонгука к себе. — Я знаю, Гук-и. Спасибо тебе за все.