body sync

Дыхание сбилось ещё в самом начале, мышцы сами сокращались под чужими прикосновениями, Чуя уже сбился со счета, сколько звёздочек и салютов он видел под своими веками. Кажется, даже если в самой темной комнате оставить их двоих – она тут же озарится светом от их тел, багровым красным разрезая поверхность тьмы, цепляясь друг за друга. Как будто, если они оторвутся, то все тут же погаснет, мир рухнет и они оба потеряются в темноте. Дазай вжимает лицо Чуи в подушку. А сам же Чуя задыхается лишь от того, что из него глубокими ритмичными толчками выбивают всю душу, как будто специально пытаются заставить парня извиваться под собой. И Чуя давится своими стонами, обрывисто почти сплошным звуком тянет имя Дазая, сжимая связанные кулаки у изголовья кровати. Веревки натирают, но это сейчас совершенно не важно. Он чувствует лишь разряды молний, от позвоночника до самого мозга, до онемения затылка исходится сладкими спазмами, весь горит и готовится расплавиться тут и сейчас. Дазай был особенно громким сегодня, старательно держит Чую за талию, чтобы не дай бог случайно войти недостаточно глубоко. Ему нравится чувствовать вокруг себя Накахару. Ему нравится этот дрожащий голос, алые даже в свете холодной лампы волосы, нравится, что Чуя такой чувствительный. Что Чуя его, буквально самый открытый для Дазая сейчас, весь раскрасневшийся, с подкашивающимися коленями и громким до хрипа голосом. Осаму любит осознавать, что только он может увидеть этого человека таким открытым. Дазай обожает тот вид, что ему сейчас предостается, закидывает голову назад и шумно выдыхает, до практически невозможного писка в ушах сдерживая желание забить на всё, лечь и дать Чуе себя хорошенько оттрахать. Он кричал бы самые похабные вещи рядом с рыжим, потому что уверен, что это заставит Чую краснеть ещё пуще прежнего. И сейчас Осаму переворачивает его на спину, так, чтобы точно было видно все прелести этого ракурса, и так, чтобы Чуя точно смотрел только на него. Дазай склоняется к шее рыжего и слизывает каплю соли, ведя теплым сухим языком до самого уха, покусывает мочки с превеликой нежностью. Как будто говорит, что все ещё тут, все ещё слышит Чую. В это время замедляется, заставляя его исходиться под собой, словно змея и почти что хныкать от недостатка стимуляции. —Осаму, блять, перестань нежничать и войди нормально уже, — Чуя сам не ведает, что говорит. Ним правит лишь желание слиться с партнёром, став одним целым. Осаму ещё немного медлит, выцеловывая дорожку к плечу, а потом, не предупредив рыжего, начинает двигаться с новой силой. Вгрызается –несильно– в Чую, чтобы не откинуться тут и сейчас. Концентрируется только на сжимающимся вокруг себя Накахаре, стискивает зубы чуть сильнее и практически рычит что-то среднее между матом и восхищением. Чуя так хочет ухватиться за спину Осаму, расцарапать ее к чертовой матери, чтобы тот ещё месяц спокойно лежать не мог. Ибо заслужил, козлина, столько мучил бедного Чую, и даже сейчас продолжает это делать. Но вместо этого рыжий просто выгибается навстречу Дазаю, и что-то выстанывает тому на ухо. Не просто "да", так неинтересно и скучно. Чуя не стесняется в выражениях, но что ему ещё надо сказать? "Да, пожалуйста, оттрахай меня до потери пульса"? Это то, что Чуя говорит, это то, из-за чего Осаму почти поперхнулся. Переворачивает Чую на спину, хватает чужой подбородок и жадно впивается поцелуем. Не нежным, не чувственным, а самым настоящим собственническим жестом, проводя языком по зубам, деснам. Прикусывает нижнюю губу Чуи и тут же зализывает её, словно рану. Мелкая дрожь пробила обоих и Накахара заканчивает немного раньше Осаму, громко мыча что-то тому в губы. Дазай же ещё делает пару толчков и изливается Чуе на живот, потому что... Куда еще? Сам же парень под ним и не против, он даже не замечает этого, потому что закинул голову назад, все ещё содрогаясь от спазмов и желания покинуть этот мир тут и сейчас, потому что... Ну, это определенно лучше всех снов, что ему снились, определенно лучше чего либо на свете. Дазай склонился над Чуей, почти невесомо касаясь губами дрожащих век, успокаивающе гладит по щеке и принимается развязывать веревки. Не смотря на то, что узел был не слишком тугим, запястья Накахары все равно покраснели и саднили. Осаму медленно выцеловывает каждый раздраженный участок кожи, чувствуя вину за доставленную боль, что не ускользает от чужого взгляда. — Эй, — Чуя обращает на себя внимание — Осаму, со мной всё хорошо. Я рад, что это был ты, а не кто-то другой. И Дазаю больно, больно от этих слов, ведь он явно не считает себя человеком, заслуживающим их. Он и не является таким. Осаму... Не скумбрия, не шпала, не придурок, не ублюдок, не Дазай. Просто Осаму, это звучит так по-родному только от рыжего. За-то Чуя заслуживает всего хорошего и лучшего в мире, но явно не красных колец на запястьях. Не важно, что ему только что было хорошо, ведь Осаму сто процентов знает о предстоящей боли на несколько дней. После этого он навсегда откажется от того, чтобы связывать Чую, потому что... Сам будет связан, да.