two matches needed (to start a wildfire)

Всё началось с того, что Уилбур предложил выпить. Невинное предложение, так он себе говорил. Этот добрый жест после сражений на острых языках должен был позволить им отдохнуть и расслабиться – и, наверное, ослабить его собственное напряжение, вызванное кипами бумажной работы. Дружеские отношения с политическим соперником, как правило, не приветствовались, но Уилбур знал, что Квакити был неплохим парнем. К тому же, он казался достаточно искренним. И молодым. Как будто жизнь пролетала мимо него и только и ждала случая, чтобы ударить его по лицу. И всё же, он пригласил его выпить. Ну что тут сказать, Уилбур был джентльменом. Он позвал Квакити в Белый Дом, который они построили вместе. Этот выбор стал компромиссным: Уилбур знал, что из всех мест в Л’Мэнбурге Квакити, скорее всего, будет чувствовать себя наиболее комфортно именно здесь. Кроме того, выбор места был обусловлен тем, что Уилбур, возможно, держал в своём кабинете винный шкаф с парой бутылок. Иногда, однако, он забывал, насколько раздражающим Квакити мог быть. При каждой их встрече Уилбуру казалось, что на кончиках его пальцев горят раскалённые угли, которые ему так хотелось сбросить на причину своего раздражения. Он игнорировал это желание, потому что достойные люди, вроде президентов, не нападают на своих соперников просто потому что те выводят их из себя. Уилбур намеревался держать это пламя при себе, и если оно сожжёт его, это будет только его проблемой. – Тебе обязательно было превращать это в спор? – пожаловался он, усмехаясь и отводя взгляд в сторону от Квакити. – Ты, блять, о чём!? Это ты начал «Квакити, ты такая сука и бла-бла-бла», - Квакити передразнивал Уилбура, бешено размахивая руками. Он спорил с ним так, как будто практиковался в этом так же часто, как и Томми. Это о многом говорило. – О, тише, Биг Кью, не будь таким мудаком, – ответил Уилбур, и ответ вышел дерьмовым, но Квакити откинул голову назад и рассмеялся. Всё это было наполнено борьбой и духом соперничества, всё это было направлено против него. Уилбуру бросали вызов, и не принять его было невозможно. – И кто выбрал тебя президентом? Ой, погоди, – подколол его Квакити, а затем разразился безудержным, диким смехом. Уилбур сжал кулаки, то ли чтобы ударить собеседника в челюсть, то ли чтобы не дать себе этого сделать. Одно он знал наверняка – это был удар ниже пояса. Он стал президентом Л’Мэнбурга не просто так, несмотря на то, что произошло это не в результате демократических выборов. Народ хотел этого. Уилбур знал, что народ всё ещё хотел этого. Он не ответил Квакити, решив очень по-взрослому проигнорировать его комментарий – и не стоит обращать внимание на его недовольное лицо. – Знаешь, я хотел спросить, какие напитки ты предпочитаешь, но, если ты и дальше будешь таким грубым, мне, наверное, придётся выбрать самому. – Держу пари, ты выберешь что-нибудь паршивое и изысканное, вроде красного вина, – сказал Квакити странным высоким голосом с британским акцентом, как будто пытался спародировать Уилбура, но получалось у него просто ужасно. – Красное вино не паршивое, просто у тебя нет вкуса, – запротестовал Уилбур, – Давай-ка я налью тебе бокальчик хорошего красного вина, и мы посмотрим, насколько оно «паршивое». – Ладно, ладно, – согласился Квакити. Уилбур встал со стула и подошёл к своему винному шкафу, чтобы что-нибудь выбрать. Он быстро оценил варианты: Марло, Сира, Мальбек…Каберне Совиньон привлекло его внимание, поэтому он взял его и поставил на стол рядом с одним из бокалов, которые достал ранее. Откупорить бутылку оказалось труднее, чем Уилбур предполагал. Он не делал этого уже много лет. В последний раз пить вино по случаю ему приходилось…ну, это было на свидании с его бывшей женой, о которой Уилбуру сейчас совсем не хотелось думать. Разница заключалась в том, что на этот раз он разливал вино по бокалам не для того, чтобы создать романтическое настроение или что-то в этом духе. Эта встреча должна была быть совершенно обыденной, и поэтому Уилбур задумался, зачем же он выбрал хорошее вино. Он решил, что это не имеет значения. – Это «Каберне Совиньон», пробовал его когда-нибудь? – спросил Уилбур, протягивая Квакити бокал. Тот принял бокал и осторожно покрутил его, не отрывая от Уилбура взгляд. – «Каберне Совиньон», – повторил он, искажая произношение, – Не думаю, – Квакити прекратил вращать бокал и поднёс его к губам. Уилбур никогда раньше не замечал, что его губы были бледными и розовыми, почти как жевательная резинка. Он не смог удержаться от мысли, что, может, и вкус у них такой же, но затем напомнил себе, что ему не стоит даже думать о таком, особенно будучи трезвым. Ну, технически Уилбур знал, какими губы Квакити были на вкус. Это длилось лишь долю секунды и было очевидно, что Квакити сделал это в шутку – большинство людей не целует других в шутку, но Квакити не был похож ни на кого из тех, кого встречал Уилбур – но технически он знал, какими губы Квакити были на вкус, и они не имели ничего общего с жевательной резинкой. Их вкус больше напоминал выстрел в темноте – смертельно опасный, и в то же время единственный источник света на тысячу миль. Точно, Уилбур был трезв. Он оборвал ход своих мыслей, чтобы не думать о поцелуе со своим политическим соперником, и вместо этого переключился на вино, глоток которого делал Квакити. Тот нарочито долго держал вино во рту, скорее всего просто чтобы поиздеваться над Уилбуром. Когда Квакити наконец проглотил вино, он возмущённо хмыкнул. – Ну как? – спросил Уилбур. – А знаешь, не так уж плохо. – Хочешь ещё? – он поднял бутылку и наполнил свой бокал. – К чёрту, наливай. И они пили, бокал за бокалом. Квакити, очевидно, потерял счёт выпитым бокалам. Уилбур мог с уверенностью сказать, что тот находился где-то между третьим и двадцатым. Они были изрядно пьяны, и Уилбур обнаружил, что Квакити становился очень смешливым, когда пьянел.Он также обнаружил, что сам он превращался в нечто среднее между меланхоликом и психологом, и к тому же, становился не прочь пофлиртовать, когда перебирал с алкоголем. Единственной разумной мыслью в его голове была мысль о жуткой головной боли, с которой он проснётся на следующий день. – Вот почему я считаю, что муравьеды – полная херня, – заявил Уилбур, бешено размахивая руками и изо всех сил стараясь удержать голову в вертикальном положении. Похоже, не только Квакити был пьян в стельку. – А ты уверен, что ты – не полная херня, – Квакити прервался, чтобы сделать глоток вина, – Мистер Президент? – Может быть, мало ли, но знаешь, как я хотел назвать своего кота? Или у меня есть кот по кличке «Мистер Президент», – пьяно ответил Уилбур. – Погоди, чувак, ты, блять, не знаешь? Чёрт, неужели правда? Он настолько опьянел, что не знал, есть ли у него ёбаный кот или нет? – Не-а, – Квакити захихикал. Он делал это весь вечер, и каждый раз издавал звук, похожий на тот, который могли бы издавать пузырьки газировки. Этот звук вызывал привыкание. Уилбур не мог удержаться и не засмеяться вместе с ним. – Знаешь, нам стоит чаще проводить время вместе. С тобой можно неплохо поболтать, когда ты не несёшь хуйню на трибуне. – Серьёзно? Потому что мне кажется, что ты не так уж и плох, – заметил Квакити, поднимаясь со своего места и опираясь на стол только для того, чтобы ткнуть Уилбура пальцем в грудь. Уилбур схватил его руку, не давая ему отстраниться. Ему казалось забавным, что Квакити стоял, пока сам Уилбур расслабленно сидел в своём кресле. По крайней мере, так он себе говорил, удерживая Квакити так близко. – О, я не просто «неплох». Я бы сказал, что я один из лучших. – Не могу согласиться, – засмеялся Квакити, наклоняясь всё ближе и ближе, – Ты вообще видел меня? – Уилбур видел, и на мгновении искренне задумался над тем, что могло бы сделать его лучшим. Ну, для начала, спорить с ним одно удовольствие, и Уилбур практически чувствовал с Квакити некоторое родство – «когда я смотрю на тебя, я вижу такого же аутсайдера», говорил он раньше. Наверное, странно говорить так о своём противнике, но учитывая, что они вместе построили Белый Дом и часами спорили друг с другом в здании суда, возможно в этом был смысл. Он всё равно был пьян, так что вряд ли наутро вспомнит хоть что-нибудь. Поэтому Уилбур позволил себе представить, что он не был президентом, а Квакити не баллотировался на его место. Что они могли бы быть почти друзьями – что-то в слове «друзья» смутило Уилбура, но он списал это на то, что на самом деле они были политическими соперниками. – Да, я видел тебя, ты мудак. Ты в лучшем случае в двадцатке. – В общей двадцатке или в твоей двадцатке? – Уилбур готов был поклясться, что это было сказано прямо ему в ухо. Именно в этот момент, возможно, худший из всех возможных, он вспомнил, насколько кокетливым мог быть Биг Кью. Уилбур понял, что всё может пойти не так, как он планировал. Его это устраивало, почему, чёрт возьми, его это устраивало? Это же Квакити, тот же самый человек, который пытался вырвать страну Уилбура прямо у него из рук, но какая-то маленькая часть его надеялась, что губы этого человека останутся так же близко, или станут ещё ближе, к его уху. На долю секунды тело Уилбура перехватило контроль над разумом, и он положил руку на щёку Квакити – то ли чтобы сохранить равновесие, то ли чтобы удержать его рядом, и Уилбур боялся, что дело было и в том, и в другом. Он почувствовал, как Квакити потянулся за прикосновением, буквально положив голову ему на ладонь. Уилбур задался вопросом, сделал бы он это, будучи трезвым, или они оба должны быть пьяны, чтобы вести себя подобным образом. – А ты как думаешь, Биг Кью? Или ты хочешь, чтобы тебе я сказал? – Уилбур шептал, потому что Квакити был очень близко, и ему не было нужды говорить громче. – Можешь сказать, если хочешь, – промурлыкал Квакити. Его губы мягко коснулись уха Уилбура, и тот вздрогнул от этого прикосновения. Он не мог вспомнить, когда к нему прикасались в последний раз, будь то его бывшая или случайная связь на одну ночь. Никто из них сейчас не имел значения, потому что никто из них не был похож на Квакити. Его прикосновение опьяняло сильнее алкоголя, заставляя разум Уилбура взрываться бесформенными узорами. – Знаешь, я думаю, ты мог бы войти в десятку, – признал он, чего никогда бы не сделал, если бы не был так пьян от вина и мягких губ. – Тогда докажи это. Докажи это, Уилбур, – Квакити отдалился от его уха и посмотрел прямо ему в глаза. Их носы соприкасались, и рука, которую Уилбур всё ещё держал, переместилась на его сердце. Его глаза опустились на губы напротив, хотя он уже запомнил, как они выглядели, а затем встретились с глазами Квакити. Уилбуру казалось, что он мог бы в них утонуть. Что, возможно, он уже тонул. – Хорошо, – рукой, которая всё ещё покоилась на щеке Квакити, Уилбур притянул его ближе и провёл языком по чужим губам, – Так? – Да, именно так, – подтвердил Квакити. Рука на груди Уилбура сильнее сжала его мундир, сминая ткань. В этом жесте чувствовалось отчаяние, и, понимая, что Квакити, возможно, нуждался в этом так же сильно, как и он сам, Уилбур наконец соединил их губы. По вкусу они всё ещё не были похожи на жевательную резинку. Скорее на лесной пожар, который, Уилбур надеялся, никогда не удастся сдержать. Квакити придвинулся ближе, уже пытаясь протолкнуть свой язык в его рот. Жадный, подумал Уилбур, такой же жадный, как и  я. Он приоткрыл рот, впуская Квакити, и чужой язык тут же пробежался по его дёснам, зубам, языку. Он был повсюду. Почему, чёрт возьми, он никогда раньше не целовал Уилбура так? Наверное, потому что он пьян, он ни за что бы не поцеловал меня так, если бы был трезвым, мрачно напомнил себе Уилбур, как будто они должны были повторить это снова, будучи трезвыми – им совершенно точно не следовало этого делать. И всё же они целовались, как старые любовники, вырывая друг у друга вздохи и мягкие звуки откуда-то изнутри. Наконец, Уилбур отстранился. Вместо того, чтобы погасить это жжение между ними, что он и должен был сделать, он почти бегом обошёл стол и, прежде чем Квакити успел пожаловаться на то, что Уилбур плохо целуется, или спросить, почему он остановился, взял его за подбородок и снова поцеловал. Квакити должен был оттолкнуть его. Три поцелуя – это слишком для противников. Квакити не оттолкнул. Вместо этого он обхватил шею Уилбура и сел на стол, так что их глаза оказались на одном уровне. И они отпустили друг друга на секунду, только чтобы затем поцеловаться снова, и снова, и снова. Уилбур стоял между ног Квакити, а тот просто сидел на его столе. Никому из них не следовало находиться в этом кабинете так поздно. Когда Уилбур в последний раз смотрел на часы, они показывали около семи вечера, но с тех пор, должно быть, прошло уже несколько часов. Он понял, насколько поздним было время, только когда услышал голос из-за двери. – Уилбур! Уже почти двенадцать, я не знаю, стоит ли тебе быть здесь так поздно. Чёрт. Томми. Уилбур запаниковал. Он резко выпрямился, словно стебель бамбука, отрываясь от губ Квакити. Его глаза широко раскрылись от осознания того, насколько много времени прошло и чем он, собственно, всё это время здесь занимался. – Блять, – пробормотал он тихо, чтобы Томми не услышал, – Секунду! Квакити всё ещё сидел на столе Уилбура с такими же круглыми глазами, как у него самого. Уилбур отступил на шаг, сделал круг по комнате и провёл рукой по волосам. Блять, блять, блять. Что я делаю? Он услышал, как у него за спиной Квакити соскользнул со стола. Блять, что мы наделали? Уилбур посмотрел на Квакити, который, казалось, пребывал в таком же шоке. Ему хотелось задать миллион вопросов: Мы можем сделать вид, что ничего не было? Мы можем повторить? Я хорошо целуюсь? Знаешь ли ты, что я никогда не забуду вкус твоих губ? Разве у нас не завтра выборы? Разве мы с тобой не враги? Он промолчал. Квакити тоже. Какая-то часть Уилбура надеялась, что голос Томми ему послышался, что он может подойти к Квакити, снова поцеловать его и вернуться к тому, на чём они остановились. Он списал это на алкоголь и длительное отсутствие чего-то романтического в его жизни. – Уилбур? Прошло уже больше секунды! – донеслось снаружи. Они одновременно посмотрели в сторону двери. Уилбуру нужно было идти. По дороге к двери, за которой его ждали Томми и вся его страна, Уилбур быстро развернулся на каблуках и схватил щёки Квакити с отчаянием, о наличии в себе которого даже не подозревал. В этот момент он подумал, что дело, возможно, уже вовсе не в алкоголе, но всё равно наклонился и оставил на губах Квакити один последний поцелуй, словно печать. Он не мог до конца осмыслить, на что только что подписался. Глаза Квакити расширились и стали похожими на две луны. Красиво. Уилбур опустил руки, не пытаясь поцеловать ещё раз. Когда он снова подошёл к двери, в его голове проскользнула мысль: что будет, если он не выйдет? Если он примет эту горящую внутри него спичку и позволит ей зажечь сигарету? Уилбур говорил, что бросит курить. Он не собирался позволить Квакити стать причиной, по которой он этого не сделает. Он медленно повернул ручку. Что-то в его теле пыталось заставить его остаться, но замок щёлкнул и Уилбур толкнул дверь. Он старался не смотреть на Квакити, но, в конце концов, едва ли он был президентом. Он был всего лишь мальчишкой, к тому же слабым. Оглянувшись, Уилбур понял, что не хочет оставлять Квакити здесь – но он всё же оставит, потому что порой то, что ему нужно было сделать, не совпадало с тем, чего он хотел. Квакити стоял в углу, робко сложив руки. Казалось, он хотел, чтобы Уилбур остался, но, зная его, если бы он действительно хотел этого достаточно сильно, он бы уже сказал. – Всё в порядке, я сам доберусь до дома. Томми ждёт, тебе пора идти, – всё, что он сказал слишком будничным тоном. Слишком будничным для того, что было совсем недавно, и Уилбур уже скучал по этому. По тому, как дыхание касалось его уха и по тому, как сильно он желал удержать на себе чужое внимание, – Я подожду, пока ты уйдёшь, чтобы никто не подумал лишнего, – легко добавил Квакити со смешком, коротким и милым, и Уилбуру захотелось закупорить этот звук в бутылку. – Спасибо, – ему было трудно это сказать. Он произносил речи перед тысячами людей, но иногда произнести одно слово было куда тяжелее. Он вышел за дверь. Уилбур ощутил тяжесть, опустившуюся на него, когда она наконец захлопнулась. Он подошёл к Томми, который сидел у стены возле входа в кабинет. Уилбуру стало интересно, сколько же мальчик его прождал. – Ну, и что же ты там делал? – спросил Томми. Простой вопрос. Уилбур даже не думал о том, чтобы сказать правду. – Ничего особенного, – он солгал. Важными были выборы, которые ему предстояло выиграть, а не распитие вина и глупые решения в темноте – по крайней мере, так он себе говорил.