враждующие

— чертила! я же говорил держать это дело при себе, помнишь?! так где все документы, арсений? — шастун рвëт и мечет, по кабинету ходит нервно, не просто хмурясь так, что даже тучки грозовые такого боятся, а ещё и морщится, постукивает ногой по деревянному полу и постоянно поправляет ворот рубашки, который начал порядком душить. и вмиг жарко становится, краснеет он от злости и раздражения, видя перед собой только ненавистное смазливое лицо, чей обладатель ещё и гадко ухмыляется. — не сладко вам, антон андреевич? а могли бы и поблагодарить, о вас же забочусь. так не хочется подрывать авторитет и без того неудавшемуся детективу! кажется, дело не очень-то и продвигается, а твои методы давно устарели, — арсения по правде можно назвать язвой, занозой в пальце, и вы точно будете правы. да и сам он с таким определением согласен, иначе как объяснить всю любовь к холëным рожам, искарëженным страшнами гримасами. а особенно нравится ему бесить шастуна, — своего недо-напарника и врага всей жизни. именно поэтому он сидит на кожанном кресле за письменным столом, сомкнув руки в замок и уложив на живот, а сам лишь хитро зыркает за резкими движениями антона, искренне наслаждаясь его эмоциями — этакий лис. — арсений, мать твою, — антон останавливается посреди кабинета неожиданно, чем не только попова, но и себя в шок повергает. и только ладонями звонко шлëпает по столу, облокачивается на деревянную поверхность и вдруг замолкает. и арсений теперь жмурится сам, не понимая, с чего вдруг так поменялось поведение коллеги. — давай-ка решим это раз и навсегда. мы напарники. может не по жизни, но сейчас точно, потому что соединены этим блядским делом. и ты можешь мне жизни портить, дерьма подкидывать, но клянись, что это дело мы раскроем, а потом хоть убей. и арсений весь ëжится, сидя на стуле, передëргивает его от этого напыщенного спокойствия. и почему-то уверен он, что все эти эмоции — настоящее притворство. да это же вздор — вспыльчивый шастун, и вдруг с такими милыми глазками, словно попов — душка, а они в прекрасных отношениях! и хочется что-нибудь мерзкое сказать в ответ, обвинить во всех грехах, съязвить и выставить дураком, да только тело не слушается, слова нужные в мыслях не возникают, и бедному арсению приходится лишь смиренно опустить голову, пряча покрасневшие от смущения скулы. — правильно. хороший мальчик, быстро всё схватываешь, — обходя стол стороной и минуя все острые выступы, антон останавливается прямо у кожаного кресла, устрашающе хмыкая и опуская ладони на плечи попова. пальцами он комкает белую рубашку, с силой сжимает, будто осаждая, и лишь наклоняется к самому уху, языком чуть ли не проводя по кончику мочки, но уже сдерживаясь, только опаляя кожу, покрытую мурашками и залитую румянцем, да опаляя её горячим, жарким дыханием. — а теперь ты встаёшь и идëшь в архив забирать документы на дело. ну, вперëд! — и надо было видеть, как попов, весь раскрасневшийся, смущëнный донельзя, пулей вылетел из кабинета, будучи подогнанный к более быстрому шагу шлепками нежных рук по бëдрам, и, интимнее, — заднице, а вслед ему разносились лишь весëлые смешки.

***

— ну ты и дьявол, арсений! столько времени прошло, а ты всё не меняешься. остаëшься таким же плутом, — этим вечером шастун решил чëтко — никакой работы. и потому парадный костюм небрежно валяется где-то вдали от вешалки, кажется это он лежит на сиденье стула, весь скомканный, помятый, словно это и не рабочая одежда, а обычная половая тряпка, по которой и бродили, и топтались, ей хоть бы хны, ведь всю краску её исчерпали уже с десяток лет назад. и пока вещи разбросаны, сам хозяин абсолютно не стесняется своего почти нагого тела, ведь он, по своему нескромному мнению, довольно хорошо сложен, а любимец-коллега не в силах эти слова оспорить. — извольте, антон андреевич, извольте, но я, твой верный плут, специально выудил выходной для начальства для нас двоих, — арсений недовольно смотрит за тем, как антон вновь расшагивает по комнате, ведь шаги у него такие крупные, такие громкие и топотливые, что за раз он стороной всю площадь обходит, а за второй слишком много шума доставляет. соседи ведь потом нажалуются старушке, что работает консьержкой в доме, и им явно придётся несладко. но представляя, как скривленное лицо шастуна приобретëт пунцовый оттенок, как он смутится перед всевластной в этом доме женщиной, заставляет отпустить всю злость и сменить на милость, не смея даже перечить или как-то ворчать. — знал бы ты, каким трудом мне это досталось, и не называл бы меня плутом! — в моих мыслях уже с утра плутают картины, как ты чуть ли не на коленках умолял начальство отпустить тебя на волю посреди нераскрытого дела! дорогой, ну расскажи, долго вымаливал? — шастун смеётся искренне и громко, словно шутка кажется ему удачной. видимо, когда настроение хорошее, и он не прочь побыть ядовитой язвой. вот только арсению это совсем не нравится, и, не в силах смотреть на мужчину, сгорбившегося от веселья и сомкнувшего руки на животе, лишь жмурится, отворачивается, насколько позволяет положение сидящего в кресле. попов просидел в приëмной почти час, а потом ещё столько же вымаливал выходной, между прочим пожертвовав частью премии, а шастун не то, что не благодарит его, так и за весь непредвиденный выходной даже внимание на попова не обращает, только думает себе о своём, да курит терпкие сигары. обида, как ей принято, в глубине души не расцветает, и сердце не растапливается до такой степени, что вот-вот горючими слезами истекать начнëт. зато арсений, актëр прирождëнный, мастерски играет свой образ бедняка, погружëнного в глубокую печаль. — сердешный мой, ты обиделся? голос антона вмиг меняется, тон теряет былую колкость и кажется становится даже чуть-чуть тише, но арсений думает, что это лишь его причуды, и не изменилось ничего. но мысли развеиваются, стоит только антону подойти ближе, а после раздаться глухому грохоту от того, что что шастун на колени перед ним опускается, сравнивая расстояние между глазами попова и его. вопрос звучит вновь, но арсений всё молчит, не отвечает, а раздражение, разочарование в его поведении всё расцветаеь, внутри всё в узел тугой стягивает. неужели его и впрямь так не ценят? неужто антону всё равно? да ну, чëрт возьми, это же шастун, с которым они столько вместе! брюнет взгляд плавно отводит в сторону и хочет уже с места сорваться, уйти, проветриться, поиграть на чувствах шатена, только шастун вдруг рушит все планы, заставляя взглянуть в блестящие болотные глаза. антон с несвойственной себе мягкостью обхватывает запястье любимца своими пальцами — длинными, тонкими, музыкальными, так и не использованными по назначению, и лишь тянет нежную ладонь на себя. приставляет к самым губам, целует совсем воздушно, еле докасаясь, скорее лишь дыханием горячим опаляя. не задерживается совсем, тянется всё выше, будто прощение стараясь вымолить. и сверху слышится лишь нетерпеливое мычание и привычное арсению ворчание, который чуть ли не растекается в этом кресле, стоит только почувствовать ему излюбленные, сухие губы. и вот он уже опускается перед антоном, садится напротив и целует в самые губы, без особой страсти, лишь с трепетом и лаской, зная, что впереди ещё целый вечер, полный шастуна и любви.