Вавилон навсегда

...they’re stuck in this Babylon forever

Взрывная волна достигла здания, на крыше которого сидел Хидан, и оно гулко завибрировало; из окон посыпались стёкла. Отсюда было видно хорошо. Десятки косых столбов дыма поднимались с Манхэттена, внизу всё было затянуто завесой пыли и гари, полыхал огонь, выла сирена воздушной тревоги, и беспомощно попискивали пожарные и полицейские машины, снующие по уцелевшим улицам, будто загнанные зверьки. Всё казалось мелким, игрушечным. Всё, кроме исполинского радиоактивного облака, стремительно расползающегося над городом. Тронутое рассветом, оно напоминало сахарную вату — розовую и гигантскую. Хидан видел такое впервые, его заворожило. Он вздохнул. Какузу опять пропустил всё самое интересное. Хидан достал из кармана телефон, покрутил его. Сеть отсутствовала уже десять часов — теперь это был бесполезный кусок стекла, пластика и микросхем. Ещё можно было успеть воспользоваться камерой, пока не разрядился — и Хидан сделал пару снимков, чтобы показать Какузу. Южная часть Манхэттена была стёрта с лица Земли, да и остальная местность, насколько хватало взгляда, представляла собой плачевное зрелище. Хидан всю ночь прождал Какузу на «их» месте, наблюдая вспышки и огонь во тьме, но тот до сих пор не появлялся. Где его носило? Не попал же он… куда не надо. Это было новое, неуютное ощущение — Хидан впервые волновался. Что если Какузу взрывом разнесло на ошмётки, которых никогда теперь не отыскать под грудой мусора и камней? Что если он угодил в эпицентр и сейчас пеплом оседает на руинах? Какузу всегда говорил: «Настоящего бессмертия не существует», а Хидан лишь смеялся в ответ, не желая признавать вероятность того, что снова может остаться один. За грудиной запекло, словно он проглотил халапеньо. Целую миску халапеньо. Какузу говорил: «Меня может не стать». Говорил: «Ты должен будешь найти своих». Хидан фыркнул. Он не знал, каких таких «своих» должен искать. Всё своё уже было при нём и расставаться с этим он не собирался. Пришлось встать и пройтись туда-сюда, потом раз пятнадцать отжаться, чтобы избавиться от раздражающей тревоги. Особенно это не помогло, но всё же внутренние голоса перешли на более конструктивный лад. Какузу не дурак и никогда им не был — это во-первых. Он не полезет туда, где опасно. Во-вторых, на любой случай у него есть план. В-третьих… Он придёт и всё. Стало даже как-то стыдно за то, что позволил себе сомневаться в нём. Предательство какое-то. Хидан снова сел, уставившись вдаль. Пахло дымом и грозой. Они много раз обсуждали это, представляя, каким он будет — конец этого мира. Ладно, фонтанировал версиями в основном Хидан, Какузу лишь снисходительно слушал вполуха, отметая откровенно фантастические варианты. Честно говоря, всё в итоге получилось так, как предсказывал Какузу — банально. Никаких инопланетян, никакого зомби-апокалипсиса. Люди просто взяли всё, что имелось в их распоряжении, и разбомбили друг друга, словно дети в песочнице, не поделившие ведёрки и лопатки. Сейчас трудно было предположить, на сколько процентов сократилось население Земли за сегодняшнюю ночь, Хидан никогда не был силён в таких вопросах, а вот Какузу прикинул бы с ходу. Но уже вчера, перед тем, как окончательно рухнуло вещание, было понятно, что за неделю планета опустела вполовину. Много, но всё ещё недостаточно, чтобы считаться концом света. Впрочем, дальше за дело возьмётся радиация. Хидан не мог оторвать взгляда от неимоверного клубящегося облака, настолько оно было прекрасным с виду, жутким — по смыслу. Для всего живого, кроме них. Солнце поднималось. Приветливое, тёплое. Хидан подумал, что нет ничего более неизменного, чем рассвет. Он будет наступать. И наступать. И наступать. Невзирая ни на что, не считаясь ни с чем — солнцу вообще всё равно, на что светить, оно одинаково будет греть и цветочки, и гниющие трупы. Этакий божественный нейтралитет. Миленько, да. Жизнь — это ведь не только люди. Правда, Хидан оказался не готов к жизни без конкретного человека. Какузу был где-то там, в полыхающем городе, и не давать ходу истерике становилось всё сложнее. Чтобы занять себя, он стал листать фотографии. Какузу не признавался, но ему льстило, когда Хидан его фоткал, когда подлезал ему под руку и делал смазанные совместные сэлфи, не несущие никакого иного посыла, кроме одного: это мой мужик. Их первых снимков не сохранилось, слишком много телефонов он сменил за эти годы, но Хидан помнил, каким деревянным Какузу выглядел вначале. Как постепенно привык. Как стал усмехаться, приобнимать. Словно иностранец, который со временем вник в правила незнакомой игры, но так до конца и не понял её смысла. Получал ли он от неё удовольствие? Хидану казалось, что получал. Каким-то своим, особенным образом. Хидан прокрутил в самое начало плёнки, туда, где ещё остались фотографии с прошлого телефона. Он часто снимал Какузу — и прямо, и скрытно, иногда во время сна. Какузу смеялся, что Хидан копит компромат, но здесь было другое. Как будто Хидан не доверял собственной памяти. Как будто эти картинки из пикселей были надёжнее. Но вот мир рушился, а вместе с ним готовились кануть в небытие и все доказательства его долгой жизни. Их общих с Какузу лет. Останется только настоящий момент. Прошлое сотрётся. А будущее… его никогда и не существовало. Хидан понял, что больше не может сосредоточиться ни на чём. Его уже почти трясло. Он подошёл к краю крыши, набрал в лёгкие воздуха и что было силы заорал: — Какузу!!! Вряд ли этот призыв сработал, но ненадолго стало легче. Если Какузу не придёт, значит, не останется другого варианта, кроме как искать его самому. Сначала, естественно, дом. Если цел. Куда потом? Хидан терялся. В голове роились варианты, где Какузу мог быть прямо сейчас, но все они казались какими-то нелогичными и бессмысленными. Хидан не ожидал, что всё вдруг станет… так. Что по улицам будут носиться люди — одни в панике, другие в эйфории, третьи — грабить всё, что только попадётся под руку. Что целые районы, которые он знал наизусть, превратятся в руины. Было странно без электричества, без связи. Он привык ощущать Какузу на расстоянии вытянутой руки, даже если тот уезжал в другой штат, в другую страну: всегда можно было написать или позвонить. Хидан впервые столкнулся с тем, что понятия не имеет, как найти человека. У Какузу было чутьё. Опыт работы в полиции. В конце концов, это он нашёл Хидана тогда, давно, среди нескольких миллионов людей. Хидан же выдающимися способностями не обладал. И почему они не договорились заранее о том, что делать, если потеряются? Ведь ясно было, к чему всё идёт. Хидан только сейчас вспомнил, что Какузу несколько раз пытался завести с ним разговор, но получал беспечный отпор вроде: «Не дрейфь, разберёмся по ходу дела». Вот и разобрались… Значит, придётся включить мозги и вообще всё, что имеется. Хидан закрыл глаза. Настроился и выкинул из головы всё лишнее. Дышал ровно, глубоко. Посмотрим, помогут ли внутренние ресурсы. Какузу неоднократно говорил, что папаша оставил Хидану кое-какие ништяки и пора начать ими пользоваться. Ну, что ж, вот и пришло время проверить. «Где Какузу?» — мысленно задал вопрос Хидан, не открывая глаз. В ответ на это в темноте лишь замелькали образы — места, люди, обрывки воспоминаний, словно кто-то торопливо переключал телеканалы. Нет, так не пойдёт, подумал Хидан и решительно тряхнул головой. Он вернулся в исходную тишину, дыша так, словно собирался засыпать. Звуки окружающего мира сначала были яркими и разнообразными, но скоро притупились и слились в единый фон. Хидан слушал безмолвие в своей голове. «Где он?» — Хидан повторил вопрос, и вдруг произошло то, чего он совершенно не ожидал — в ответ раздался смешок, от которого по спине хлынул ледяной пот. Это больше было похоже на металлический скрежет. Абсолютно неживой звук, но вместе с тем до боли узнаваемый. Он шёл изнутри. Хидан носил его с собой всю жизнь, как своё бессмертие и имя своего отца. Никогда он не признавал его. Ненавидел. Отрицал, проклинал. Хотел вырвать Джашина из своей головы, как сорняк, когда был молод, а потом встретил Какузу — и успокоился. Задвинул на задворки, как досадное недоразумение. Какое значение имело их родство теперь, когда Хидан был не один? Оно и раньше ничего не значило… Джашин бросил его. Проклял одиночеством. Разве так поступают отцы? Разве… А как поступают сыновья? Хидана пронзило этим странным вопросом, точно иглой. Как если бы он только сейчас понял, что он — сын шинигами и всегда им был. Это знание сопровождало его давно, но сейчас Хидан впервые чувствовал. По рукам пошли мурашки, затылок стянуло, словно его схватили за волосы. Хидан не открывал глаз; веки будто сплавились, и он мог смотреть только вглубь, в темноту, в непроницаемый бездонный колодец. Это умиротворяло. Хидан весь потяжелел и начал тонуть. Он опускался, опускался, опускался… «Джашин не враг», — вдруг родилась мысль. И в ответ раздался всё тот же скрипяще-хрустящий металлический вздох. Хидан опускался. Света не было нигде. «Я благодарен», — возникло само собой. И Джашин снова вздохнул с облегчением. Здесь, на этой глубине, не осталось ничего и никого. Ни мира с его людьми, ни города, ни войны, ни радиоактивного облака. Не было тревог, обид или страхов. Здесь не было даже Какузу. И не было Хидана таким, каким он привык себя знать. Словно вся шелуха смылась с него, пока он погружался, и осталась только сердцевина, только то самое, что и являлось им. Прозрачное и мощное. Парадоксальное. Как взрыв внутрь. Как космос в песчинке. Бессмертие. Любовь. Хотелось плакать и смеяться. Хидан не был один. Он был безграничен. Бесконечен. Он был всем и ничем. Собой. Хидан не видел своего отца, но чувствовал, что он наблюдает за ним из этой тьмы. Что он и есть эта тьма. Он обнимал его мягко, плотно, со всех сторон, и Хидан чувствовал себя в безопасности, как дитя в руках Бога. Джашин опять вздохнул, и этот вздох не вызвал страха. Скорее, казался родным, понятным. Здесь, в объятиях тьмы, хотелось остаться — настолько это спокойствие было всепроникающим, но что-то тянуло Хидана наверх, обратно. «Где он?» — снова задал Хидан свой вопрос. «Рядом», — прохрустел Джашин и вытолкнул Хидана на поверхность. Он открыл глаза и судорожно вздохнул, словно и впрямь вынырнул из-под воды. Хотелось разрыдаться, но Хидан просто дышал, запрокинув голову. Не хватало ещё реветь, как обдолбанному. Тело казалось каким-то не своим, будто до сих пор не успело обрести прежнюю плотность. Хидан сжал и разжал пальцы, подвигал плечами — вроде всё приходило в норму. Картинка не особенно изменилась, разве что облако значительно расползлось вширь, затягивая небо. Перекрывая солнечные лучи, оно создавало какое-то непривычное, почти магическое освещение. Хидан почувствовал решимость идти Какузу навстречу, где бы тот ни был. Ответ «рядом» оказался не очень информативным, но для первого раза, счёл Хидан, уже хоть что-то. Он поднялся на ноги, перекинул свою сумку через плечо, и в этот самый момент дверь на крышу распахнулась и в проёме возник Какузу. Он был чернее тучи, но, очевидно, не мог никоим образом проявить своё негодование, потому что безбожно запыхался от подъёма по лестнице. Он согнулся пополам и упёр руки в колени, пытаясь отдышаться. Хидана вдруг захлестнуло и невыразимым счастьем, и совершенной беспомощностью. В первую очередь, перед силой чувства, которое он испытывал к этому человеку. Как вообще могло ему прийти в голову, что Какузу настолько глуп, чтобы умереть? — Хидан, — Какузу поднял к нему лицо. — Где я сказал меня ждать? — На нашем месте! — подлетел к нему Хидан, раздираемый всеми эмоциями сразу. — Мать твою, где тебя носило? Я просидел тут всю ночь, уже не знал, что думать! Какузу разогнулся и, вытерев со лба пот, проговорил с расстановкой: — На нашем месте, Хидан. У лапшичной под мостом, где мы встречаемся после работы уже два года. — Что?! — задохнулся Хидан. Пиздец, да кому придёт в голову назвать «нашим» местом проходной двор под мостом?! «Их» место — это вот эта крыша! На которой Хидан впервые признался в любви, на которой они поцеловались, когда снег лепил в глаза и таял на горячих губах. Где потом встречали памятные рассветы под бутылку бурбона. Какузу, да чёрт тебя дери! — Ни один лифт в городе не работает. С чего мне назначать встречу на крыше? — Тогда так и надо было говорить: под мостом! Охваченный досадой, Хидан отвернулся и уставился вдаль, закусив губу. Нет, это не он дурак, это Какузу дал нечёткие инструкции. Да и вообще, теперь-то какая разница? Они встретились — это главное. Будто в подтверждение его мыслей Какузу подступил и обнял его со спины. Хидан вздрогнул и сразу как-то обмяк. — Ну ты ведь всё-таки понял, где меня искать, — пробурчал он, укладывая затылок ему на плечо. — Конечно, понял, — усмехнулся Какузу. — Только подниматься задолбался. Какое-то время они стояли молча и глядели на небо, которое светилось оттенками золотого и розового. — Красиво, да? Какузу согласно угукнул. — О чём думаешь? — вдруг спросил он. — О том, что плакала моя коллекция музыки, — вздохнул Хидан. — И что надо бы грабануть аптеку на предмет резинок и обезбола. Какузу пихнул его в бок и многозначительно промолчал, из чего напрашивался вывод: он всё уже сделал сам. Упрямая задница, подумал Хидан, пошёл нарушать закон и даже не позвал. Дивное могло бы получиться свидание. Они ещё ни разу ничего не грабили вместе. — Ну и куда теперь? — спросил Хидан. Какузу провёл носом по его щеке, ткнулся в висок. — А куда ты хочешь? Хидан впервые задался этим вопросом с того момента, как над городом прогремел первый взрыв. Мысли у него были, одна веселей другой. — Поселимся в лесу? Захватим какой-нибудь крутой домище. Обнесём колючей проволокой и будем отстреливаться от неприятеля. Давно мечтал. — Не возражаю. Ты только приготовься: в ближайшее время, вероятно, придётся много ходить пешком. — Спиздим велики. Или, во, заведём коняшку. Ты же индеец. — Идея богатая, — согласился Какузу. — Ладно, — он сдвинулся с места, увлекая Хидана за собой. — Надо убираться, пока мост Вашингтона цел. Хидан бросил последний взгляд на город: здесь он провёл много десятилетий, счастливых и не очень, но в основном всё-таки счастливых. Тем не менее, как ни странно, сейчас он не испытывал ни малейшей тоски. Ему нравилось, что всё полыхало и разваливалось. Нравился дым и крах всего привычного. Хаос как будто был его родной стихией. Хидан чувствовал разгорающееся внутри воодушевление. — Слушай, Какузу, — начал Хидан, поспевая за ним. — А у твоего папаши тоже стрёмный голос? Какузу сначала удивлённо вскинул брови, а затем усмехнулся, не сбавляя шагу: — Ну наконец-то.