Чудо

      Это происходит медленно. Эта дрянь, подобно примитивному паразиту, зарождается и растёт внутри тебя мучительно долго. Настолько, что ты можешь даже не заметить её появления в своём теле в самом начале. Ты даже наверняка не заметишь этого. Ведь всё начинается с обычного, редкого, но болезненного покалывания где-то там, под рёбрами, которому ты, конечно же, не придашь должного значения, когда почувствуешь его. Пустяк. Со всеми бывает. Само пройдёт. Так ведь ты подумаешь, если сам ощутишь что-то подобное, верно?       Только вот ты будешь ошибаться. Ты будешь ошибаться, потому что ничего не изменится. Ничего не пройдёт. Легче не станет. Потому что с момента, когда ты впервые почувствовал это, будет становится только хуже. Потому что эта зараза будет прогрессировать, будет медленно и неумолимо разрастаться внутри тебя, пускать в тебе свои корни, оплетая своими колючими стеблями внутренности и тем самым причиняя всё больше боли.       Все начинается с редких болей в груди, которые могут не слишком вас беспокоить для того, чтобы отправится с ними в больницу. Если вы, конечно, как и большинство людей, не очень-то трепетно относитесь к своему здоровью.        Только вот проблема в том, что вам там ничем не помогут. Не помогут, потому что просто не знают как. Не помогут, потому что человечество считает это просто очередной красивой сказкой. Потому никто не станет воспринимать это всерьёз. А даже если бы и восприняли, то помочь не смогли бы. Как известно, существует лишь один способ избавиться от этой заразы. Только вот шансы на то, что он сработает стремятся к нулю. Ведь для того, чтобы влюбить в себя человека, который к тебе ничего не чувствует нужно ни много ни мало — всего лишь чудо.        Конечно, злосчастные цветы можно удалить и хирургическим путём. Но мало кто соглашается на это, считая, что в жизни после операции нет смысла. Подавляющее большинство предпочитает мучительную смерть от не взаимной любви, нежели оставаться бесчувственным куском мяса до конца своих дней.        Итак, покалывание в груди — это только начало, всего лишь первая стадия. Но что же происходит потом? Позже, примерно через две недели, у тебя начинает появляться кашель. Сухой. Надрывный. И ты, конечно же, спихиваешь его на обычную простуду. Но ещё через какое-то время ты начинаешь кашлять собственной кровью. И именно в этот момент ты впервые по-настоящему пугаешься. Именно в этот момент ты понимаешь, что что-то не так. Что ни черта это не простуда.        А потом к кровавым сгусткам присоединяются ещё и лепестки. Самые обычные лепестки от живых цветов, которые приземляются к тебе на ладонь, измазанные кровью после очередного приступа кашля. И вот тут у тебя случается истерика. Потому что так не бывает. Потому что до этого момента эта проклятая болезнь была лишь выдумкой, о которой и знали то немногие, и ничем больше.        Но тебе приходится смирится с тем, что это не так, потому что эта дрянь продолжает прогрессировать, и спустя ещё какое-то время ты начинаешь отхаркивать уже целые бутоны, каждый раз надрывая глотку. Боль к тому времени становится почти невыносимой без постоянного приёма обезболивающего.        А дальше болезнь доходит до своего пика, когда эти грёбанные цветы разрастаются изнутри до такой степени, что становятся видны под кожей своего хозяина. Это, пожалуй, последняя её стадия. Человек просто напросто превращается в живую клумбу. Живую до поры до времени. Смерть наступает, как правило, от внутреннего кровотечения и значительного повреждения жизненно важных органов. В редких случаях — от удушья, когда злосчастные бутоны просто-напросто перекрывают собой дыхательные пути, лишая доступа к кислороду. Вот чем это заканчивается, если несчастный, конечно, не покончит с собой раньше, чем дойдёт до последней стадии.        Долгие недели боли и мучений, а затем смерть. Вот что ждёт человека, больного Ханахаки. Если он, конечно, не окажется счастливчиком и с ним не случится чудо в виде взаимных чувств. Не радужные перспективы, не так ли?

***

       Новый приступ кашля настигает неожиданно. Эшли еле успевает добежать до ванной, чтобы снова почти выплюнуть в унитаз свои лёгкие.       Это длится уже чуть больше двух месяцев. Она уже больше чем два месяца пахнет грёбанными фиалками, от запаха которых её, если честно, уже порядком тошнит. Как всё-таки иронична судьба. Раньше она просто обожала эти цветы, а теперь они станут её погибелью.        Эш надрывает глотку, позволяя нежно-голубым лепесткам, измазанным в алой жидкости, оседать на поверхности воды, отчего та моментально приобретает розовый оттенок. С каждым разом делать это становится всё больнее. Браун не знает, как собирается рассказать об этом Винчестерам, которые несомненно уже заметили её странное поведение. Она совсем не знает, как сказать им о том, что скоро умрёт.        Эти двое были ей дороги. Слишком. Слишком дороги, чтобы она могла вот так просто вывалить на них эту информацию. Сэм и Дин были для Эш самыми близкими людьми на планете. Они стали её семьёй, которой она когда-то лишилась.        Браун никогда не забудет, как они познакомились. Это было её первое дело после смерти отца-охотника, который в один прекрасный день так и не вернулся с охоты. Тогда шестнадцатилетняя Эшли, бывшая в то время ещё совсем неопытным подростком, решила, что хочет продолжить его дело. И на первой же своей самостоятельной охоте повстречала братьев Винчестеров. А потом никто из них не знает, как так получилось, что они стали работать втроём. Сначала одно дело, за ним второе, третье, и в конечном итоге всё вышло так, что Сэм и Дин вроде как взяли неопытного одинокого подростка под своё крыло. Эш в общем-то совсем не была против. Сэм помогал ей изучать латынь, а Дин учил драться и размахивать катаной. Совсем как в своё время учил её отец. Юная Браун сразу увидела в них что-то близкое, что-то родное. Так, даже спустя четыре года у Эшли Браун не было никого ближе и дороже братьев Винчестеров.       — Эш? Вот ты где. Мы заказали еды, ты… — внезапно появившийся в дверном проёме Дин, резко обрывает свою речь, когда замечает окровавленные цветочные лепестки на полу вокруг юной охотницы и тут же тревожно хмурится. — Что за…        Эшли невольно едва заметно вздрагивает от неожиданности, мысленно проклиная себя за эту дурацкую привычку не закрывать двери на замок. Внутри всё похолодело от осознания, что Дин всё видел, и теперь ей точно не отвертеться от расспросов. Однако пытаться соврать или придумать что-нибудь в своё оправдание теперь было уже бесполезно, а потому ей придётся сказать правду. Эш закрывает крышку унитаза и заторможенно оседает сверху, а затем, вытирая губы тыльной стороной ладони, опасливо поднимает на старшего глаза.       — Дин.        Браун пытается как ни в чём не бывало растянуть губы в слабой улыбке. Выходит не очень.       — Что… Что с тобой?        Дин беспокойно осматривает помещение, цепляясь глазами за рассыпанные по полу редкие фиалковые лепестки и лишь больше хмурится в немом непонимании.       — Что это ещё за дрянь?        Эшли невесело усмехается, ощущая противный металлический привкус на языке.       — Паршиво выглядит, правда?        Винчестер непонимающе качает головой, чувствуя разрастающуюся с каждой секундой тревогу.        — Ты можешь объяснить мне, что за хрень с тобой происходит? — нервно выпаливает он, начиная раздражаться от её грёбанного спокойствия.       — Это болезнь, — на грани слышимости сдавленно просипела девушка. Глотку драло так, будто бы кто-то прошёлся по ней ёршиком от унитаза.        Дин отшатывается. Инстинктивно. Но Эшли это замечает и при всём своём желании не может судить его за это. Увидь она такое, тоже предпочла бы держаться на расстоянии.       — Не заразная, — глядя на Винчестера, продолжает она.        Дин судорожно бегает глазами по её измученной фигуре, отмечая про себя, что длится это наверняка уже не первый день. И как он раньше не заметил? Почему не понял, что с ней что-то не так? Слепой идиот!        Мужчина нервно облизывает губы, пытаясь справится с нарастающим напряжением. Потому что что-то подсказывает ему, что это далеко не простой грипп. Дин думает, что это что-то куда более страшное. И чёрт, именно в этот раз он так хочет ошибиться.       — Как это лечится?       — Поцелуем истинной любви, — нехотя отвечает Эш и невольно кривится от того, как же слащаво это всё-таки звучит.        Браун никогда бы не подумала, что её жизнь будет вот так зависеть от другого человека. Даже не знает, стоит ей смеяться от всей абсурдности ситуации, в которую попала, или же плакать от безысходности. Ей просто хочется, чтобы это закончилось.       — Я серьезно, Эш.        Дин по-видимому вовсе не воспринял её предложение всерьёз. Эшли переводит на него пустой взгляд, сквозящий отсутствием каких-либо эмоций, и встречается с ним глазами.       — Я тоже, Дин. Эта грёбанная зараза уйдёт, только если у одного определённого человека вдруг волшебным образом появятся чувства ко мне. Только тогда эта дрянь перестанет прогрессировать и исчезнет.        Охотник откровенно не хочет в это верить. Так ведь не бывает! Это даже звучит как какой-то бред из детской сказки про принцесс. Но измученный вид девушки и её абсолютно серьёзный тон явно давали понять, что та не настроена шутить. Дин не знает, о ком она говорила, но у него уже руки чешутся самолично придушить паршивца, из-за которого это с ней происходит!        Мужчина крепко сжимает кулаки, когда в голову вдруг приходит холодящяя кровь мысль, от которой всё внутри так противно сжимается.       — А если этого не произойдёт? Что тогда?       — Ты и сам знаешь, — пожимает плечами она. — Если этого не произойдёт, я умру, Дин.        Внутри всё вскипает в этот момент, бурлит, плещется невыносимо горячими брызгами, просится наружу. Дин давно уже разучился контролировать такие всплески агрессии. Давно давал волю рукам, круша всё вокруг, когда хотелось выть от безысходности словно побитый волк. Давно привык к сбитым в кровь костяшкам на пальцах и к этой тупой ноющей боли, сопровождающей их. Давно уже привык ловить сочувствующие взгляды Сэма и так же успешно игнорировать их. Он ведь старше. Значит, должен быть сильнее. Значит, должен справляться сам.        Кулак снова врезается в стену, сопровождаемый глухим рыком, и осколки разбитого кафеля с противным звоном падают к его ногам.        Эшли испуганно вздрагивает, невольно отшатываясь от него.        Она редко видела Дина таким. Он не позволял. Но в те редкий разы, когда это случалось, внутри каждый раз что-то болезненно сжималось. То ли от страха попасть под горячую руку, то ли от щемящей душевной боли, которую она всякий раз чувствовала вместе с ним.       — Какого чёрта, Эш?! — явно сдерживаясь, шипит он, не обращая никакого внимания на выступившие алые капли на костяшках. — Какого чёрта ты не сказала об этом раньше?        Девчонка боязливо сглатывает скопившуюся под языком слюну, едва в состоянии разлепить губы.       — А что бы это изменило?        — Мы бы что-нибудь придумали, — Дин вовсе не скрывает в своём взгляде немого упрёка. — Нашли бы способ, как тебя вылечить.       — Какой? Нельзя просто взять и заставить человека полюбить меня, Дин, как ты не поймешь, это так не работает!        «В особенности, если этот человек — ты», — заканчивает за неё внутренний голос.        К горлу вновь подкатывает колючий ком, мешающий нормально вздохнуть. Чёрт, она ведь обещала себе не плакать. Но солёная влага всё-таки предательски скапливается в уголках глаз, раздражая собой слизистую.       — И поэтому ты решила умереть, да? Думаешь, что я позволю тебе это? Чёрта с два, Эш! Чёрта с два!       — Я не хочу умирать, Дин, не хочу, — дрожащим голосом отзывается Браун. — Но ты не сможешь мне помочь. Никто не сможет.        Винчестер смотрит на неё исподлобья, худую, бледную и измученную постоянной нестерпимой болью от чёртовых цветов, что с каждым днём только разрастаются внутри. Он смотрит на порядком уставшую от такой жизни девушку и чувствует вину. Вину за свое поведение, вину за то, что не заметил её состояния раньше, вину за то, что он совсем не знает как ей помочь.        — Иди сюда, — Винчестер подходит ближе и, не церемонясь, прижимает к себе родное тело.        Дин Винчестер потерял слишком многих в своей жизни. Мать, отца, он несколько раз чуть не потерял брата, и многих, многих других дорогих ему людей. Этот ненавистный ему список был слишком длинным. И имя Эшли Браун не должно было его пополнить. Ни за что. Никогда не должно было. Дин не может потерять ещё и её. Только не её…        — Мы что-нибудь придумаем, обещаю, — шепчет он, поглаживая Браун по спине в успокаивающем жесте. — Я не дам тебе умереть, Эш. Клянусь, я вытащу тебя из этого дерьма.        Эшли тихо всхлипывает и утыкается носом в изгиб его шеи, позволяя горячим слезам, одна за другой, скатываться по щекам. Она вцепляется пальцами в ткань его рубашки словно в спасательный круг, крепче прижимаясь к крепкой груди охотника, и постоянная ноющая боль притупляется. Злосчастные фиалки перестают приносить такие нестерпимые мучения, что ей приходится терпеть каждый чёртов день. Она перестаёт медленно умирать от этой грёбанной болезни.       Но только до тех пор, пока Дин не разорвёт спасительные объятия.

***