Все умрут, а мы останемся

— Ну чё, как там тебя, Калех или Хавех? — парень напыщенно складывает руки в карманы, громко смеясь и оглядывая присутствующих. На заднем дворе школы собрались и девятиклассники, и десятиклассники, те, кто отлично знает данное учебное заведение, заметит даже восьмиклассников, воодушевлённых посмотреть на жалкое, но крайне интересное зрелище. Смех подхватывают практически все школьники, прямо сейчас стоящие в кругу около бедного Кавеха. Он — просто десятиклассник, даже не в силах постоять за себя, ощущает себя крайне позорно, не поднимая взгляд ни на кого из присутствующих. Кавех сталкивается с буллингом абсолютно каждый день, порой ему угрожали невероятно ужасными действиями, давали неслабые подзатыльники, толкали, но до драки не доходило никогда. И учителя не предпринимали никаких мер, лишь бросали косые, равнодушные взгляды, а Кавеху оставалось терпеть, проходить через это раз за разом, а после всего пережитого плакать в плечо Аль-Хайтаму, такому же, как он, слушая его ласковые слова поддержки. Но он не верил, что всё действительно наладится. — Кавех, — тихо бормочет он, тревожно разглядывая землю. Кавех чувствует, как к горлу подкатывает горячий ком, не дающий возможности нормально отвечать; как уголки губ тянутся вниз; как ранят глубоко в душе неимоверно сильные чувства тревоги и нарастающего страха. Он сжимает кулаки, стараясь в конец не опозориться, жалко заплакав лишь от нескольких слов. Всё затмевает печальная обречённость, а в мыслях крутится лишь одно: «Тебе не сбежать», что мгновенно разрушает последние капли надежды. — Чего? — парень кривит лицо. — Молоко на губах не обсохло ещё, малец. А хотя, откуда бы оно там было, у тебя мамки то и нет. — за этими издевательствами следует вновь заливистый смех, больно давящий на душу. Кавех прокручивает сказанные слова в голове. Чувствует, как злость мигом закипает в крови и, кажется, он не может себя сдержать. От ярости крепко сжимает кулаки, ногти крайне больно впиваются в ладони, но Кавеху всё равно. Эти глупые, безжалостные подростки не знают ничего, они не имеют никакого права раскидываться подобными словами, никогда. Он не понимает, откуда в них столько жестокости. Он не понимает, почему страдают дети и подростки, если политические дела никаким боком не касаются их. — Заткнись! — Кавех, собрав всю смелость, со всей силы резко ударяет обидчика в щёку. И первая слеза скатывается по щеке. Кавех мелко дрожит, невероятно тяжело дышит, понимая, что из-за своей несдержанности сам себя загнал себя в глубочайшую яму. Но он не позволит сказать ни единого плохого слова о своей матери, упоминание которой отзывается больным уколом в самое сердце. Никто не знал, кроме самого Кавеха, насколько прекрасным человеком она была, и те глупые, необразованные школьники не имеют ни малейшего права отзываться о незнакомом для них человеке настолько ужасно. Какая-то девушка охает, громко кричит имя обидчика: «Миша!» и подбегает к парню. Удар действительно был не слабым, но тот устоял, лишь слегка пошатнулся назад, прикладывая ладонь к щеке. Кавех замирает, даже не смеет вздохнуть, когда видит тонкую струйку крови, стекающего у того по подбородку и капающую на зелёную траву. Миша отталкивает обеспокоенную девушку, переводит взгляд на пальцы в собственной крови, а потом угрожающе глядит на Кавеха. — Пиздец тебе, глупый американец, — шипит он. Кавех медленно пятится назад, неотрывно глядя на, приближающегося к нему, парня. Он на миг отрывается, бросает короткий взгляд назад и останавливается, заметив, что сзади него стоят другие школьники. Ему не убежать, он полностью окружён, и Кавех окончательно теряет веру в себя, просто обречённо смотрит на того самого разгневанного Мишу. Не пытается защититься, когда тот со всей силы, чрезвычайно больно, бьёт куда-то в область живота. И Кавех чувствует, как темнеет в глазах; как дышать становится в несколько раз труднее; как до слуха перестают доходить свист, чьи-то возбуждённые возгласы. Он, сам от себя не ожидая, радуется, что его мучения закончились настолько быстро, толком не успев начаться.

***

Кавех с трудом открывает глаза и первые несколько секунд понятия не имеет где он находится и что с ним. Взору открывается лишь вид на чистое небо и яркое солнце, своими лучами попадая прямо в глаза. Кавех старается встать, но чувствует ужасную боль, даже не понимает где именно, и вновь падает на траву. Жмурится от крайне ужасных ощущений и от палящего солнца. Он даже не в силах перевернуться на другой бок, а мысли о том, что ему придётся лежать здесь и ждать, пока кого-нибудь не начнут терзать угрызения совести и этот человек соизволит просто вызвать скорую, больно царапают душу. Кавех понимает, что он даже не в силах заплакать, слёзы словно кончились, и он понятия не имеет, признак это слабости или наоборот. — Ох, черт, Кавех! — до слуха доносится знакомый голос и парню становится стыдно за самого себя, — Кавех.. — Аль-Хайтам моментально подбегает к обессиленному, лежащему на траве, другу. — Хайтам, прости, — Кавех слабо качает головой и прикрывает глаза. Ему крайне позорно за свой вид. — Не извиняйся, нет, — Аль-Хайтам аккуратно подхватывает парня на руки, стараясь не навредить. — Сейчас пойдём ко мне и я обработаю твои раны, хорошо, Кавех? Кавех молча кивает, утыкаясь в плечо Аль-Хайтама. Глубоко вдыхает приятный, родной запах. Он словно успокаивает, ибо чувствуя его, Кавех ощущает себя в полной безопасности. Мысль о том, что если бы не Аль-Хайтам, то он, возможно, попросту умер, лежа на заднем дворе школы, невероятно пугает. Он понимает, что здесь никто не побеспокоился бы за состояние какого-то американца, и подобные мысли заставляют прижаться к Аль-Хайтаму ближе, пусть и через боль, но главное, что так спокойнее. Кавех всем сердцем боится, что его, самое дорогое, что осталось у него самого, возьмут и отнимут, заберут, не дав возможности больше увидеть абсолютно никогда. И это пугает до такой степени, что кровь словно стынет в жилах.

***

Звук текущей из крана воды заполняет тишину. До Кавеха только после обработки ран доходит, что при его потери сознания, тот Миша даже не остановился, не почувствовал угрызения совести, а продолжил со всей злостью пинать Кавеха, даже не задумываясь куда попадёт удар. Это доказывали многочисленные синяки и раны, разбросанные практически по всему телу. Жалкое зрелище. Аль-Хайтам заботливо, с нотками осторожности, промывал раны, говорил тёплые слова, капая перекись водорода и беспокоясь лишь за самую малейшую боль Кавеха. Бережно распределял лечебную мазь по синякам на животе, на руках, на ногах. А Кавех лишь обречённо смотрел в пол, не в силах поднять взгляда на его спасителя. Безусловно, было крайне приятно за помощь, оказываемую Аль-Хайтамом, но чувство слабости не покидало ни на секунду. И сколько бы тот не твердил Кавеху, что здесь нет его вины и это свойственно, что он не может сделать ничего против бесчувственной толпы глупых школьников, сам Кавех не мог принять этого. — Ну как? — Аль-Хайтам осторожно взял Кавеха за руку, с надеждой заглядывая тому в глаза. И сердце пропустило удар, когда парень увидел, что они больше не выражают абсолютно ничего. — Спасибо, — бормочет Кавех, но вкладывает всю свою душу в это слово. И, наконец, смотрит на Аль-Хайтама, глазами, полными благодарностью. Это успокаивает. — Останешься у меня? — надеясь на положительный ответ, спрашивает Аль-Хайтам. — Да, — задумчиво отвечает Кавех, отводя взгляд. — Что такое? — Аль-Хайтам, скажи ведь, все умрут, а мы останемся, — Кавех тяжело вздыхает. Тот молчит, непонимающим взглядом сверлит Кавеха, но всё-таки кивает, в надежде, что он заметит.

***

— Никто не умер, но мы остались, — шепчет Аль-Хайтам, прижимая Кавеха ещё крепче. С того дня прошло около десяти лет. И, к огромному счастью, парням удалось переехать туда, на свою родину, где никто больше никогда не насмехался над ними. Где никто не издевался, не бросался грязными словами в спину, не избивал бедных парней. Здесь, в Нашвилле, они, наконец, обрели покой и хорошее отношение к ним самим. Здесь Кавех и Аль-Хайтам стали счастливыми. Именно в этом городе Кавех признался Аль-Хайтаму в своих чувствах, переживая за это всем сердцем. А тот, ни секунды не раздумывая, ответил взаимностью, заключив в самые тёплые, нежные объятия в жизни Кавеха. И он впервые проронил слезу счастья. А те крайне неожиданные слова Кавеха, сказанные внезапно, после оказания помощи, запомнились Аль-Хайтаму, казалось, на всю жизнь. После того дня он, сам не понимая зачем, прокручивал их раз за разом в голове, размышляя о настоящем смысле данной, весьма непростой, фразы. Он не пришёл к выводу, но ждал долгие годы, чтобы сказать её Кавеху. Она запала ему глубоко в душу, оставив глубокий шрам, напоминающем о невероятно сложном прошлом и, самое главное, о том кошмарном дне. И Аль-Хайтам сам не мог объяснить, почему она оставила такой огромный след у него в сознании. — Что? — Кавех с непониманием смотрит на Аль-Хайтама. Во мраке толком не видно ничего, но благодаря тусклому свету луны, возможно разглядеть приятные очертания лица Кавеха. Тот хмурится и это, почему-то, забавляет Аль-Хайтама. Сам он вспоминает тот самый день и понимание того, что они больше никогда не испытают на себе весь этот ужас, заставляет облёгченно выдохнуть. — Ничего, — Аль-Хайтам прикрывает глаза, поудобнее устраиваясь на мягкой подушке. — Ты всё-таки сказал, — Тихо произносит Кавех, вспомнив тот день в самых мельчайших деталях.