Наваждение

      Не жрица любви, говорит…       Амен осторожно дотрагивается до её спины, и Эвтида, обнажённая, откровенная, как пред судом, вмиг вздрагивает, словно с его касанием на неё вот-вот должна обрушиться божья кара.       В чём же тогда её грех, гадает он, если не в торговле телом?       Будто читая его мысли, она странновато ёжится. Ёжится — и, отрешённая, жмётся к нему. Жмётся, чтобы приласкать.       Жмётся, чтобы… обмануть?       Мурашки кусают её отовсюду, даже у амарантовых ореол сосков, но она не подаёт виду — крутит головой, смахивает с оливковых локтей пустынный зной… и всё качает бёдрами, качает. В ласке луны капельки пота мерцают у неё на шее яснее любых украшений. Под тягучую песнь звёзд они соскальзывают ниже, ниже и ниже — к груди, к розоватой ложбинке, соблазнительно поблёскивающей от влаги, к острому ряду рёбер, катающихся под кожей, ровно непокорные ливийские барханы. Она скрывает самую ужасную правду о себе, убеждён Амен, однако он находится слишком близко, чтобы не приметить изменений в её стане.       Он рассматривает её снова. И в который раз ругает себя за это.       По-животному напуганная, по-человечески храбрая. По-женски скромная, по-мужски самоуверенная… Эвтида именно такая, какой и должна быть маленькая одарённая шезму.       Шезму, которую он обязательно выведет на чистую воду.       Амен прячет тень улыбки в привычном для него безразличии. А сам сквозь холод рассудка размышляет: не ошибся ли он? Не подвёл ли на этот раз его взор?       Пальцем он ведёт по её ключицам, по гордым плечам, по запястьям, всего на миг цепляя ногтем срез золотого браслета. Тот звонко брякает, напевая печальную песнь.       — Дорогая вещь, — не рассчитав силы, эпистат впивается в него, притягивая девушку к себе. — Откуда у сироты подобная роскошь?       Но та лишь молчит.       Он гладит её по лопаткам, успокаивает — безмолвно просит быть с ним честной, просит не усложнять и без того тяжёлую ситуацию… Но она не поддаётся.       Плутовато щурясь, Эвтида въедается в него взглядом. В недрах её радужки, глубокой, укрытой мраком приближающейся ночи, льётся кровь и рдеет сталь, окроплённая дурманом тьмы. Сам Сет, громыхая своим скипетром, вещает оттуда: лги, убивай, порабощай…       И Эва подчиняется. Эва лжёт:       — Подарок возлюбленного.       Ломая линию губ в ухмылке, она усмехается. Искры сыпятся с её ресниц, когда она моргает, и Амен, всегда равнодушный, всегда неприступный, впервые изнемогает — ощущает, как приступ гнева обжигает его изнутри.       — Что же тогда ты здесь делаешь? — практически скалится он. — Почему ты не с ним?       На что Эва разражается низким гортанным смехом:       — Потому что это Ваше забвенье, эпистат, — взобравшись на него, будто на верблюда, она упирается в его грудь ладошками и, вцепившись в его одежды, шипит прямо ему в лицо: — Потому что Вы здесь хозяин, Вы — владыка. Потому что Вы пожелали видеть меня здесь. Потому что Вы пожелали иметь меня здесь.       Амен хочет поспорить. Амен жаждет воскликнуть: вздор!.. Но вместо этого только хмурится. Его брови съезжаются к самой переносице, а язык опаляет приказ:       — Довольно, — томится у него на гландах одно-единственное слово. Но он никак не решается дать тому волю.       Не дожидаясь его реакции, Эвтида седлает его с таким рвением, что из горла Амена тут же выбивается хрип — сдавленный, болезненный, побеждённый. Он стискивает зубы, он рычит, силясь вывести разум из проклятого помутнения, но чем яростнее он противится, тем отчаяннее его собственные пальцы врезаются в девичью талию, тем резче он наполняет Эву, несчастную подозреваемую, тем сложнее ему становится доказать самому себе свою же правоту…       Эпистат не видит сны.       Эпистат убивает тех, кто посягает на благословенность чужих.       Так он считал. Так он жил до сих пор. Так намеревался жить и впредь… Но боги, должно быть, покарали его за излишнюю спесь — и поселили в нём сомнения.       Он утонул в неведении тогда. И продолжает тонуть сейчас.       Безумие душит его бессердечно, и он поддаётся — давится дюжинами вопросов: коли эта студентка и впрямь не жрица любви, коли не шезму, коли всё происходящее есть быль, а не сон… Отчего же тогда так верны её движения? Отчего же так вожделенно её лоно? Отчего же поцелуи, какие прежде были ему чужды, отныне горят на уголках его губ столь отчётливо?..       Амен жмурится, точно в наваждении, когда Эвтида льнёт к нему так крепко, как никто и никогда раньше.       Он проникает в её тело.       А она — в его голову.       Безвозвратно.

* * *

      Когда Амен просыпается, солнце слепит его беспощадно. Эвы рядом уже нет — и непонятно, была ли она когда-то здесь вообще. Виски гудят, как при солнечном ударе, а пах стискивает неудовлетворённость. Верить себе становится ещё тяжелее.       К полудню эпистат отправляется в академию — разбираться то ли с делами, то ли с малознакомой студенткой, подчинившей себе его сон. В одном он непременно преуспевает: боевая, вечно носящаяся то тут, то там, девчонка встречается ему на первом же повороте.       Он отводит её в сторону. А она как-то странно на него косится — недоумённо, недоверчиво… и будто бы даже с презрением.       Это длится некоторое время.       — Молчишь?       Он глядит на неё сверху вниз, и она на мгновение теряется.       — Чем я могу Вам помочь? — бубнит она, невольно отворачиваясь.       Кажется, ей не больно-то льстит возможность говорить с ним напрямую.       Амен отвечает не сразу.       — Моё ли присутствие напрягает тебя? — он подходит к ней ближе. — Или же то, что я помешал вашим с учителем планам?       Всего миг — и она, позабыв былую вежливость, вздыхает с оскорблением. Каштановые кудри грозно пружинят, огибая углы её лица.       — Я гордая женщина, эпистат. Гордая и образованная, — она вздёргивает подбородок. В её змеиных глазах полыхает гнев Апопа, и языки пламени сплетаются воедино, когда тот вновь изрыгает из себя воды Нила. Она сжимает руки в кулаки и, утаив страх под очередной ухмылкой, выплёвывает: — Я не позволю равнять меня с проституткой.       Оборвав речь на полуслове, она сбегает, как сбежала бы любая на её месте, и они остаются каждый при своём горе.       Обиженная женщина и мужчина, униженный коварным наваждением.