Ночное

перед глазами как наяву снова проносятся те мгновения, на которые что-то внутри него умерло, как будто навсегда. и он вновь проваливается в ощущения, жуткие, реальные, про какие просто не скажешь, что все это - лишь симуляция. снова лязг цепей и едва сдерживаемые крики бьют по ушам, проваливаясь внутрь тревожным комом, звонкие капли падают вниз, разбиваясь о каменный пол, просачиваясь в щели и трещины побитого временем камня, холодного и влажного от пота, слез и крови. глаза открывать страшно, потому что тогда звуки приобретут тела, станут еще насыщеннее, и избавиться от силуэтов на обратной стороне век будет еще труднее. это правило появилось во второй раз, когда у него получилось заснуть, когда вместо ожидаемой полудремы, как всегда в междумирье, он увидел перед собой дверь. чертову деревянную дверь с железными, кажется, вставками. в этот раз голоса было не разобрать, но зачем, когда в перепуганном мозгу, который судорожно пытался понять, что за чертовщина происходит, они всплывали сами. хватило одного раза, десяти минут, чтобы недолгую речь заклеймило, выжгло в памяти на веки вечные, этот визгливый старушечий голос и почти предсмертное бульканье крови в чужом горле. как в трансе он протягивает руку, чтобы подушечками истерзанных пальцев коснуться круглой ручки. она не должна быть холодной, на ней не должно быть потертостей,она не должна быть такой реальной, черт возьми! но она есть, притягивает внимание, и весь мир сжимается до темного силуэта в ней. который принадлежит ему, шарахнувшемуся назад при очередном громком вопле из-за двери. в ушах резко поднимается звон, аккомпанируя воплям и резким, жестким словам. как оказался внутри он не помнил, но как зажмурил глаза - вполне. виски стягивает от нятянувшейся кожи, между бровей пролегает складка, лишь бы посильнее смежить веки, чтобы не дать ни единого шанса кошмару. снова судорожный вой где-то слева, который перерастает в язвительные слова. хочется дернуться вперед, схватить обладателя голоса за остатки зеленой тюремной робы и хорошенько встряхнуть. "замолчи, идиот, ты же себя угробишь!" да вообще много чего хочется проорать, в первую очередь, чтобы заглушить гул сердца в ушах, перекричать звон и тоже заявить о себе, смотрите, мол, я такой же реальный, как и вы все! чтобы не чувствовать себя глюком в этой ситуации. с начала путешествия ему хватило возможностей усомниться в себе. он дергается одновременно с самым громким криком среди этой какофонии и раскрывает глаза, не в силах больше стоять, и мгновение спустя башня-тюрьма, снова врезавшаяся в его разум, сменяется светлым дощатым потолком. глаза режет от такой внезапной смены обстановки, а сердце как будто не желает затыкаться, растягивая реальность и смешивая его с тем, что он переживает из раза в раз. страдает-то даже не он, черт возьми! но каждый раз, стоит произнести про себя эту подлую фразу, перед глазами встает сухое лицо, изможденное годами и болью, и становиться совестно. страдает Эо, ничего не видевший и не видящий каждую ночь, но знающий, что происходит за деревянной дверью, обитой железом, поэтому не боящийся открыть правду и обнажить сердце. и даже не поймешь, кому хуже: одному, ощутившему все на собственной шкуре, или другому, успешно это же видящем каждую ночь. он шумно втягивает в себя воздух, и чувствуя, как он наполняет сжавшиеся легкие, больно распирает стенки и грудь, заставляя себя дышать. стандартная процедура, когда он снова лежит, взмокший, под одеялом и борется со своим собственным организмом за жизнь. мышцы сводит дрожью, и изо рта вырывается судорожный вздох, ознаменовавший очередную бесславную победу. черт побрал бы его из прошлого, всего несколько дней назад согласившегося на простой эксперимент. он всего-лишь хотел узнать о том, где его дом, родина, изначальный мир, а получил огромную подлянку о жизни, пару синяков на венах и нескончаемую головную боль, преследующую дни напролет. на висках остается эфемерное ощущение жуткого шлема с проводочками и мигалками, и лололошка наконец садится на кровати, сминая простыни и нечаянно скидывая одеяло на грязный пол. глаза с припухшими веками медленно следят за тем, как одеяло все больше и больше сползает вниз, пачкаясь на истоптанном грязными сапогами полу. машинально проводит аналогию с собой и морщится, когда одеяло полностью сползает с колен, падая вниз, в пучину грязи, и оставляя несчастного парня в холоде и пустом одиночестве.