о борьбе, в которой невозможно победить

      К этому моменту уже можно понять, что Саймон Райли был не в порядке с самого начала. Но суть кроется не только в его родителях и не только в том, что зародилось и зрело в его организме с рождения, но и в потенциальности всех обстоятельств и выборов, имевших место задолго до его появления на свет. Дом, доставшийся его матери. Наркоманка, которая была матерью его отца. Трехлетний ребенок тети, скончавшийся у нее на руках. Осколки любимой пластинки под ботинком шестнадцатилетнего отца. Кризис восьмидесятых. Дождь, который шел во вторник. И многие, многие другие вещи.       Возникает закономерный вопрос, как человек, настолько глубоко неправильный, успешно прошел все психологические проверки и служебные тесты, ничем не выдавая своей неправильности. Ответить на него легко — нужно лишь вернуться к началу.       Саймон Райли понял, что он не такой, как другие, довольно рано. Конечно, он не определял себя так прямолинейно, «я другой», нет. Просто где-то в его разуме существовало осознание, что другие отличались от него — не он от них, а они от него, потому что он был центром своего собственного мира, и это нормально для каждого ребенка. У него не хватало ума активно осмыслять эти различия, но хватало ума не бахвалиться ими и даже никак не проявлять, что он о них знал. Тогда это было неважно и не особенно интересно. Он просто наблюдал. А осмысление пришло позже.       В каком-то смысле Саймону повезло, что отец ненавидел его самым естественным и родительским образом из всех возможных (хотя никто определенно не захочет сказать ему это в лицо). Иначе такой человек, непохожий, неправильный и хорошо это осознающий, мог бы стать высокомерным. Но, как правило, постоянные унижения хорошо влияют на подавление личности. Поэтому ни разу за всю свою жизнь Саймон сознательно не отделял себя от других. Просто учился жить и понимать все двумя способами. Он жаждал смерти и жил ради нее изо всех сил, но знал, что его товарищи — нет, поэтому стремился спасти каждую жизнь, которую мог, и напоследок, видя их страх перед концом, не был лишен сочувствия. Если они уходили рядом с ним, он провожал их с достоинством, которое могло бы поднять их жизнь над смертью. Когда ему говорили, что жизни людей на первом месте, он выкладывал все, чтобы защитить их, потому что никто из этих людей не желал умирать. Но когда ему говорили убивать, ничто в нем не откликалось против. У него были представления о добре и зле (в основном о зле; о добре — от обратного, поэтому оно казалось гораздо более… недостижимым), но они находились отдельно от его представлений о смерти.       Он, как и любой другой человек, был сложным, и вся его сложность развивалась в нем гармонично под совершенно простым, немного дурацким лицом ребенка, худым лицом подростка и огрубевшим лицом взрослого. Пусть даже эта гармония обретает какую-то тревожность, если вглядеться в черты Саймона Райли более пристально. Как гармония появления на свет мертворожденного дитя.       Все это было по-своему замечательно, а потом, по-прежнему замечательно, перестало быть. Жизнь человека — загадочная вещь. То, что предопределило рождение и бытие Саймона Райли, существовало еще до того, как физически или даже метафизически Саймон Райли появился на свет, но уже тогда его жизнь началась и текла через страдания и любовь его родителей, разнообразные случайные неприятности и общие мировые проблемы. Вылезти из своей матери в виде кровавого комка мягких костей и плоти стало кульминацией его пути, и даже она оказалась тем, что приблизило его к отсутствию существа. Это было рождение наоборот. И в конце концов, после Робы, после Рождества, после мексиканских джунглей, остались позади и те дни, когда он держал за руки своих умирающих товарищей. Теперь только — жизнь или смерть.