по-настоящему

«Перед глазами мрачным отблеском переливаются белые клавиши фортепиано. Блестят, словно каждую из них протирали минимум по несколько часов без передышки. Пальцы опускаются на одну из них, легонько нажимая — клавиша уныло пищит, оставляя пустую ноту эхом отражаться от стен в таком же пустом помещении. Глаза невольно смотрят по сторонам, бегая от одного предмета к другому. Шкаф, тумбочки, стол. Всё настолько блестяще-чистое и пустое, что навевает лёгкую тревогу, нытьём расползающуюся по грудной клетке. Яркий солнечный свет ложится на поверхности растянутым солнечным зайчиком, сучившимся из большого окна, прикрытого шторами. Оттуда, снаружи, слышатся рёвы машин, множество шагов прохожих, детские резвые голоса и крики. Брови тут же сводятся к переносице. Неожиданно уши улавливают еле заметный шорох сзади. После резкого оборота в поле зрения попадает мужчина, выходящий из дверей и приближающийся к углу комнаты. Лицо человека покрыто морщинами, седые нахмуренные брови прикрывали тяжёлые тёмные глаза, наполненные серьёзностью. По коже пробегают мурашки. — Ну что, мой мальчик, — его рука опускается на плечо, будто смахивая с полки фарфоровую фигурку, и та летит на пол, разбиваясь в дребезги. Также, как и сердце. Теперь мурашек прибавляется ещё и от страха. — я покажу тебе, что такое настоящая музыка…» Акито резко распахивает глаза, одним движением садясь в кровати и хватаясь за футболку в районе груди, пытаясь успокоить бешеный ритм своего сердца. Часть одеяла нецелесообразным комком лежит возле кровати, пока Акито пытается улечься обратно в постель. Подушка влажная из-за появившегося от кошмара пота, а в воздухе витает гнусный запах духоты; да истребить его никак — окно сломано вот уже неделю. Акито касается ладонью своей щеки в надежде, что это поможет придти в себя, но глаза всё ещё округлены, а руки покрыты мелкой дрожью. Юноша нервно усмехается — давно он не ощущал эффект странно-пугающих снов, впрочем, прошло много лет с тех пор, как хоть какие-нибудь сны приходили к нему по ночам. Зелёные глаза всё бегают по комнате, в конечном итоге останавливаясь на часах. Два часа сорок три минуты ночи. Акито стонет, закатывая глаза и утыкаясь носом в рядом лежащий кусок одеяла. Нужно доспать хотя бы остаток времени, потом самому же хуже будет. До утра Акито не удаётся беззаботно провалиться в прежний сон. Да и глаза открываются очень вяло, настолько, что, кажется, на это уходят часы. Впереди только гнусный потолок с различными пятнами и разводами; тело ощущается невозможно тяжёлым, а голова похожа на раскалённый чугунный чайник, оставленный на какой-нибудь плите. Акито на ватных ногах плетётся в ванную, уже ощущая на коже лица густой пар, исходящий от двери. Снова Эна проводит свои трёхчасовые утренние процедуры, занимая всю ванную. Акито раздражённо вздыхает, упираясь головой в дверь, пару раз ударив по ней кулаком. — Э-эна-а-а, — всё ещё заплетающийся после сна язык пытается связать слова воедино, однако спросонья это не получается — выходит лишь невнятное мычание. — Выходи уже-е… Никакой реакции не следует, из-за чего парень лишь громко вздыхает, ещё раз стукнув кулаком по двери, на что Акито слышит лишь мощный поток и всплески воды из-под крана и чуть ли не засыпает обратно прямо так, стоя. Он снова прогуливается до своей комнаты, бросая взгляд на электронные часы, выстроившие своими слабо светящимися палочками время без пятнадцати восемь. Скоро уже и в школу выходить. Акито ложится на кровать, вспоминая сегодняшнее расписание. Пару уроков математики, биология, что-то там ещё, что Шинономе вспомнить не может, и физкультура. Акито ухмыляется — вот что можно будет прогулять. У юноши даже на душе легче стало, ведь он не горит желанием отсиживаться оставшийся школьный день, особенно в марте, когда уже школьники разделились на два лагеря: на тех, кто действительно старается и заучивает весь материал к предстоящим итоговым экзаменам, поджидающих их уже через неделю, и на тех, кто как и Акито — забросил подготовку ещё в далёком феврале, поняв, что даже если бы он и был с уверенностью готов, выше удовлетворительного результата он не получил бы. Хотелось уже погреться на долгожданном солнышке, ведь зима в этом году выдалась сравнительно пасмурной, выбросить из головы все проблемы этого учебного года и, наконец, перейти в другой, что старше, круче. Акито сонно улыбается одним краешком губ. Вот бы поскорее. За всеми мыслями он, наконец, краем уха слышит остановку воды и снова переводит взгляд на часы. Почти восемь. Снова его дорогая сестра провела в ванной столько, за сколько Акито смог бы добежать до школы и обратно, ещё и за энергетиком заскочить. Ужасно. Он подрывается с места, совершая небольшую пробежку до двери ванной комнаты, чуть ли не врезавшись в Эну и, щёлкнув ей по лбу, тут же скрывается за дверью. — Акито! Чертила! — слышит он приглушённые возгласы и тихо хихикает. Забавно. Наконец он открывает кран, споласкивая лицо прохладной водой, и по привычке поднимает голову, смотря на своё лицо в зеркале. Брови сводятся к переносице, в то время как пальцы дотрагиваются к щеке. Царапина стала ещё краснее, чем была вчера. От прикосновения рана щиплет, и Акито тихонько шипит, сильнее прижимая руку к мокрой щеке. Он щурится, смотря в зеркало, и недовольно ворчит от осознания, что ему снова нужно будет наносить тональный крем матери, и ему придётся не тереть лицо весь день, что было довольно-таки сложным испытанием. Пару дней назад он так и стёр половину со своего лица, отчего половину дня он светил своим шрамом на всю школу. Может, даже был чуть-чуть горд им. Однако сейчас это было не сколько выпендрёжно, сколько… странно. Конечно, может мать и ошиблась, сказав, что специальная мазь подействует быстро и без временного обратного эффекта, однако где же он за вчерашний день мог заработать «инфекцию», как выразилась тогда упрекающая его матушка? Акито многозадачно хмыкает — да где угодно. «Вроде бы запомнив», где лежат нужные средства, юноша наносит мазь на чистую щёку и выключает кран, в последний раз взглянув в зеркало. Допустим, вот так. Когда Акито выходит из комнаты, щёлкнув выключателем, он застаёт мать, уже собранную и стоящую в дверях в ожидании провожающего. Брови удивлённо ползут вверх, ведь нечасто застанешь её дома, когда она не на своей круглосуточной работе. Так подумать, Шинономе даже не знает, где работает его мать. — О, Акито, доброе утро, дорогой, — женщина подходит и целует сына в лоб, на что тот отстраняется. — Да-а, доброе, — лениво тянет он, почёсывая затылок, ненароком взъерошивая свои и без того лохматые после сна волосы. Мать мягко улыбается, но тут же хмурит брови, когда взгляд переводится на щёку сына. Акито всё-таки уклоняется от попытки матери дотронуться к его щеке, впоследствии чего женщина сдаётся. — Так, с тебя сегодня помыть посуду и прибраться в комнате, хорошо? — неловко улыбается женщина краешками губ, небрежно проведя рукой по волосам Акито. Тот хмурится. — Но мам, я же говорил, что сегодня снова вернусь поздно, — неуверенно произносит он, будучи сконфуженным, что его мать так непринуждённо сказала об этом, будто бы Акито не говорил этого вовсе. На этот раз и женщина выглядит немного смущённой. — У тебя сегодня разве не вторая смена? Акито хмурится, скрещивая руки на груди, и нечитаемым взглядом смотрит на мать. — Она была несколько дней назад, ма, — укоризненным тоном «причитает» парень, тихо цокнув языком. — Всё, иди давай на свою работу. Женщина лишь кратко смеётся, виноватыми глазами глядя на своё ненаглядное чадо: — Как знаешь... Я побежала! — и, ещё раз чмокнув Акито в висок, исчезает за дверью. Юноша закрывает дверь и понимает, что после этого диалога осталась какая-то недосказанность, прилипшая к груди горьковатым осадком. Что творится в последнее время? То царапина, то теперь вот это… эта забывчивость навевает странные подозрения, над которыми Акито никак не горит желанием думать. Он просто надеется, что к нему не пристанут, пытаясь навязать свои мысли. Он и сам полностью уверен в своих действиях и решениях. Акито проскальзывает к себе в комнату, минуя очередные пререкания сестры и отца, на повышенных тонах доносившиеся со стороны кухни. На часах уже мигает добрая половина девятого, и Акито окончательно решает опоздать — раз уж такая возможность появилась. Правда, возможно отмазка с дикими собаками в подворотне уже не сработает. Натягивая на себя привычную, кажется, никогда не глаженную рубашку и кое-как завязывая галстук, он резко застывает. Не то чтобы Акито никогда не слышал ссор между отцом и его сестрой, то о том, то о другом. Наоборот, всё, что он слышит дома — их вечная ругань, от которой уши не сколько завяли, сколько уже привыкли, не воспринимая больше никаких звуков дома. Юноша не спешит встревать в словесные перепалки — что действует только на территории семейства Шинономэ — предпочитая место на зрительских трибунах с воображаемым попкорном в руках и усмехаться то с одной, то с другой темы разногласий. Однако сейчас не до попкорна. — …пойми, ты не можешь всё совмещать! — Акито вслушивается в чужую речь через стену, затаив дыхание. — Искусство требует жертв, а иначе… …искусство не может быть... — …искусство не может быть живым в твоей жизни! Галстук падает из рук, с тихим шелестом прокатываясь по полу, а Акито ухмыляется. Так едко, неестественно, неживо. Он точно где-то это слышал. — Отец! — встревает голос Эны. Акито также много раз слышал его, отчаявшийся, с мелкой дрожью и подступающими слезами от несправедливости и непонимания, бла-бла-бла. Иногда ему нравилось мысленно подтрунивать над Эной в такие моменты, однако сейчас голова совершенно пустая. — Это моя жизнь, я могу делать в ней всё, что захочу, у меня есть друзья, которые нуждаются… …во внимании и поддержке… — …во внимании и поддержке, что вполне свойственно! Акито недоумённо смотрит в одну точку перед собой, боясь пошевелиться, словно если двинется — что-то убьёт его. Мысли в голове одновременно образуют дружный хаотичный хоровод, яростно царапая стены черепной коробки, и застывают в голове, словно палка в колёсах автомобиля, катящегося вниз по горе. Акито однозначно не славится прекрасной памятью, скорее наоборот — имеет славу человека с памятью рыбки, и от этого осознание бьёт под дых. Что-то странное творится с его семьёй. Конечно, не то чтобы это слишком сильно волновало Акито; от таких мыслей ему даже стало на миг легче, словно только что навалившийся на грудь камень раскололся напополам. Он никогда особо не парился о делах — а, особенно, рассудке — родителей, Эны, предпочитая лишний раз провести время с приятелями на улице, так с чего бы ему сейчас утруждать этим голову. Все сами прекрасно справлялись со своими проблемами и загонами, зачастую не трогая друг друга, и это всегда устраивало Акито. Однако сейчас эта ссора затронула его мозг. «Похоже на ссору о походе в торговый центр…» — проносится в голове, но Акито тут же мотает ею. Нет, этот диалог уже был, и был он несколько дней назад, кажись, во вторник. Точно… тогда Акито ещё пошёл в школу во вторую смену вместе с Эной из-за мероприятий… Стоп. Стоп-стоп-стоп, что? Акито чувствует, как его голова начинает кипеть, словно одна из часто используемых кастрюль у него дома. Почему они все говорят о том и то, что уже прошло? Акито, глубоко вздохнув, выкидывает все мысли из головы, наконец поднимая с пола упавший ранее галстук в полоску, основательно завязывая его. На ходу юноша натягивает тёмную кофту на молнии и хватает полупустой рюкзак с порога комнаты — так ни разу и не открытый за вчерашний вечер ради попыток наконец сделать домашнюю работу. Акито старается не вслушиваться в дальнейшее развитие диалога отца и Эны — мало ли чего ещё поражающего услышишь — и, «впрыгивая» в свои излюбленные кеды, выкрикивает что-то на подобии слов о выходе и скрывается за дверью, не заботясь о том, остались ли его слова услышанными. Улица встречает Акито мощным потоком ветра, расколыхавшим волосы парня, как только он выходит из дома. Прищурившись, он не замечает ни толпищ подростков, идущих в школу, ни детей. Лишь одинокие старушки сидят на лавочке неподалёку, словно пугала, страшные для птиц возле посевов — их двора. Акито хмыкает: может и поздно, но хоть спокойно дойдёт, без всяких происшествий и утренних странностей. В ухе уже красуется наушник, как только Акито подходит к перекрёстку, на котором светофор для пешеходов показывает ещё добрые сорок секунд. По-хорошему ему стоило бы повторить материал к сегодняшнему тесту по математике, однако Акито, не раздумывая, включает свой плейлист. В нём нет своих сольных песен, или песен своих ребят, а всего лишь те, что когда-то задели Акито и помогли не разнести половину школы в гневе из-за второго сломанного наушника. Спасибо Камиширо-сану за это. Не за новые песни в плейлисте. Уже издалека примечая светлые стены и отражающийся от больших панорамных окон блеск, Акито мысленно закатывает глаза в предвкушении очередного приступа актёрского мастерства в попытках объяснить своё опоздание. Сворачивая наушники в карман, он подходит к решётчатому забору, невольно берясь за прутья, словно за клетку, пока его глаза непонимающе бегают по территории школы. Его взгляд сразу цепляется за огромную кучу маленьких детей, толпящихся практически по всему периметру — начиная с ворот, заканчивая выходом во школьный задний двор. Простая улыбка тут же спадает, а на лице юноши промелькивают признаки пошатанной уверенности и психики. Ещё немного, и Акито точно почувствует, как обломки его здравого мышления с грохотом обвалятся у него в голове. Он на — почему-то — слегка трясущихся ногах подходит чуть ближе, издалека уже подмечая одного из знакомых учителей. И его сердце непроизвольно делает пару кульбитов. — Итокава-сен... Итокава-сенсей! — парню удаётся докричаться до женщины с планшетом для бумаг в руках, что-то пытающейся объяснить одному из детей. Она испуганно поднимает голову и, не сразу отыскав источник неожиданного оклика, недоверчиво вглядывается в лицо парня перед собой, словно бы вместо двух зелёных глаз там какая-то неприятная и отвратная новость для неё. — Акито? Ты что тут делаешь? — довольно простой вопрос, предельно свойственный для данной ситуации, вот только Акито нечего ответить. Он растерянно хлопает глазами, уставившись в одну точку перед собой, найденной на лице своей учительницы, будто бы пытаясь высмотреть на ней ответ. Она отводит взгляд на бумаги у себя в руках, не находя в себе заинтересованности продолжат диалог с учеником, да ещё и таким… странным. — Ну как… э-э-э… — Акито всё-таки пытается выдавить что-то из себя. пока барьер из оставшихся здравых крупиц мозга сдерживает бешеное желание взять и развернуться в противоположную сторону, взять и погнуть эти несчастные тонкие железные прутья у него в руках, взять и закричать, потому что это всё нереально. Нереально тупо. — …учиться пришёл?... Неожиданно свой голос самому Акито слышится отстранённо и по-странному разочарованно. Акито? Учиться пришёл? Расскажи такое Ан, она бы уже на полу валялась от смеха. Но Акито уже всё равно. Всё равно на идиотизм сказанного, всё равно на факт, что он общается с учителями, словно всё нормально, всё равно на свой безысходный вид. Ему всего лишь надо понять — что не так. И с кем. — Ч-что значит «учиться»? — голос Итокавы-сенсей звучит не лучше — ломано, словно предыдущие слова Акито были бы острым самурайским клинком, мастерски порезавшим дар речи женщины. — мгх, Акито… я вроде бы вчера говорила, что сегодня мы не учимся, — она явно пытается не потерять самообладание, находясь среди всей этой толпищи детей и в то же время отвечая ученику на его очередные странные выходки; и получается у неё куда лучше, чем у Акито. Тот уже на грани. От нетерпеливого срыва. — Сегодня у всех учеников вторая смена, праздник же, разве ты не знаешь?... Может, он сегодня попросту не выспался? — Знаю… — как-то неуверенно звучит Акито, но женщине хватает и этого, отчего она в некоем облегчении вздыхает и, наконец, отходит от забора. А сам Акито сконфуженно смотрит ей в спину, натягивая липоватую полуулыбку на своё лицо. Тут же он подрывается с места, припадая к забору и присаживаясь на корточки возле одного из детей. — Пс-с, — мальчик, вздрогнув, оборачивается, испуганно вытаращившись на Акито, словно тот бы был страшилкой. — Что сегодня за праздник? — Ты… э-э, — наконец, хоть кто-то кроме Акито сегодня испытает такой же диссонанс. И ему плевать, что это маленький ребёнок. — Д-день весеннего... равноденствия... Ох. Акито пропускает, как этот мальчик, не дождавшись не то что благодарности, но и хоть какой-то ответной реакции, ускакивает за своими друзьями, углубляясь в тени зацветших деревьев, как на него косятся прохожие, неспешно прогуливающиеся в праздничный день. Он продолжает сидеть на корточках, наплевав на начинающуюся ноющую боль в коленях. В груди неприятно колотиться сердце, словно ударяясь о грудную клетку, колотя её изнутри. Может, он уже давно сходит с ума? Потому что День равноденствия был несколько дней назад. Но Акито сидит на кровати, скрестив ноги, перед плюшевым гусём и сложив руки на колени, уткнувшись в ладони лицом, и искренне не понимает. Не сводит глаз с глаз гуся, установив с ним зрительный контакт, да такой, что любой другой человек на месте игрушки бы уже вспотел от повышенного напряжения, витающего в воздухе. На миг Акито кажется, что игрушка смотрит на него свысока, насмехаясь над его беспомощным положением и затруднительным ориентированием в пространстве. Игрушка тут же летит в угол под столом к рюкзаку и скомканной уличной кофте. Откидываясь назад на кровать, Акито дизориентировочно смотрит в потолок, словно пытаясь высчитать количество трещин на нём. Всё-таки надо подумать. Акито стучит по лицу. Словно он и не занимался этим все полчаса, как только вернулся домой под вопросительные взгляды Эны. Впрочем-то, нет. Он, скорее пытался утихомирить ураган, разбушевавшийся у него в груди. Ураган раскидывал мысли, идеи, воображения в разные стороны, размазывая их по стенам и не давая возможности зацепиться хотя бы за одну из них. Ураган навевал жёсткую неопределённость, тихий ужас и приступы лёгкой паники, вцепившись в грудь, что не было привычно для Акито, привыкший держать ситуацию в своих руках. Он чувствовал, как ураган острыми иголками подкрадывался со спины, затрагивая плечи, шею, заставляя их покрыться мурашками, а от бесцельного пролеживания на кровати в горле становилось до невозможного сухо, до дрожи рук. В конце концов, Акито слегка устал. Кажется, у него уже болит голова от всех событий, а глаза — от мира, потерявшего целый тон своих красок. Ужасно. Парень переворачивается набок, начиная пилить взглядом стену. А теперь нужно реально думать. Через мучительные усилия, Акито собирается из неопределённой растёкшей лужицы в более менее крепкий снежок, сворачиваясь в одеяле и прижимая колени к груди. Всё-таки в этом парадоксе есть что-то, что немного забавляет Акито — это то, что он не заметил всего этого раньше. Вспоминая все свои недоумения в предыдущие дни — а особенно дважды попавшийся одного и того же цвета вагон в метро — парень закатывает глаза, нервно смеясь в ладони, ведь теперь вообще невозможно понять: когда всё началось. Но Акито мысленно заложил начало отсчёта в день, когда он хотя бы нашёл паранормальность в своей жизни. Но действует он ежедневно как и обычно, посещая занятия в школе, концертный холл, пробежки по городу. И всё, казалось бы, не отличается друг от друга, однако в метро внезапно начинает преследовать странная, протяжная, словно стекающий со свечи воск, мелодия. Жалобно протяжная нота, отразившаяся в просторных стенах метро, эхом раздаётся в голове Акито, заставляя вернуться в реальность. Раньше он называл такую музыку скучной и писклявой, когда слышал подобные выступления по телевизору — под неё ничего нельзя спеть или даже станцевать. Пробирающие до костей звуки натянутых струн заставляли кожу невольно покрываться мурашками, и маленький Акито, в конце концов, уходил в другую комнату, подальше от классической музыки. С того момента он очень редко слышал подобные мелодии, не обращая на них внимания, но сейчас на это просто нельзя закрыть глаза и пройти мимо. Звон струны словно доносится с другого пространства, напрямую выбиваясь в голову. Но звуки скрипки вовсе не кажутся нереальностью, даже когда юноша снимает наушники — они всё равно врезаются в растерянно вставшего посреди коридора Акито, на которого сразу же начинают сыпаться недовольные взгляды прохожих. Губы Акито трогаются в дрожащей улыбке. Не то, чтобы Акито никогда ранее не слышал игру на скрипке, напротив, в какой-то момент своей жизни он сильно заинтересовался струнными инструментами, однако эта мелодия кажется очень-очень знакомой, до глухой боли в голове, эхом разносящейся по всему телу, мешая дышать. Но эта мелодия не отталкивала, как всё то, с чем Акито встречался, и даже не единожды — что-то всё-таки оставалось неизменным, несмотря на серьёзные попытки парня разнообразить себе дни. Эта мелодия призывала к себе, манила своей протяжностью, заставляя Акито развернуться и резко позабыть обо всём, к чему он направлялся до этого. С каждым шагом Акито ускоряется, переходя на бег, в желании нагло растолкать всех, кто находится у него на пути. Сквозной ветер от машущихся во все стороны дверей ударяет парню в лицо, заставляя зажмуриться сильно-сильно, также, как начинает трепетать его сердце в груди. Оно питает новые надежды, подкашивает и без того уставшие ноги, сбивает дыхание, натягивает на бледное лицо глупо расползающуюся улыбку. В руках покалывает, пока Акито сжимает лямку рюкзака на плече, дабы тот не слетел, и юноша думает, что неслушавшиеся его ноги подведут его, и тот споткнётся, так и не добежав до своей цели, луча адекватности в этой сошедшей с ума реальности. Акито давно не припоминает настолько сильное чувство надежды у себя в груди. На мгновение он теряется в коридоре из грязных плиточных стен, выпуская из «виду» всё такие же тонкие, словно струна скрипки, ноты. Озадаченно осмотревшись по сторонам, Акито выравнивает дыхание, фокусируя слух на окружающих его звуках, невольно сжав кулаки возле груди. Шаги, шаги, шаги, шум. Как же всего, оказывается, много. И всё такое громкое. Акито ищет, ищет глазами что-то, что угодно среди этого в миг посеревшего мира, к которому он всё ещё не привык — безуспешно. Мелодию сновно уносит сквозным ветром, всё дальше и дальше от Акито. Как и несколько лет назад, парень оказывается в мире звуков, способен полагаться лишь на свой слух — из-за которого не попал в музыкальную школу в свои семь лет. В носу противно колет из-за жалких попыток напрячь своё зрение, разглядывая каждый оттенок, что попадается на глаза. И вот, снова, как утренний свист проносящейся птицы, пролетает мимо носа Акито вновь начавшаяся мелодия. Он резко сворачивает за угол, чуть не сбив с дороги какую-то девушку, но всё это неважно. Акито замирает, не замечая раскрывающегося от удивления рта. Он снова ощущает мелкое покалывание на кончиках пальцев и, возможно, даже заледеневшую в мгновение кровь. Потому что это всё нереально, ненаучно, необъяснимо. Акито подходит ближе, к небольшой толпе, окружающей тот самый источник музыки. Рыжая макушка петляет среди этой серой массы из людей, пытаясь пробраться чуть ближе к тому, что светится. Акито мотает головой — надеется, что ему всё-таки кажется, что этот неизвестный скрипач чем-то отличается от всего вокруг, иначе Акито тут же сорвёт крышу. Он не готов, не готов расправляться с тем, к чему ещё не успел привыкнуть, но он будет себя винить до конца жизни, если сейчас упустит что-нибудь из виду, потеряет то, за что можно ухватиться и оттянуть эту несчастно нависшую над Акито судьбу за хвост. Когда он чуть ли не вылетает вперёд, насквозь продравшись через живую серую стену, Акито вкопано тормозит ногами, чувствуя, как к ним приливает неизвестной величины тяжесть. Вероятно, туда упало его сердце. Он на секунду колеблется, думая, что перед ним стоит божество. До Акито не сразу всё доходит, а поэтому его глаза начинают ныть, когда он жмурится от светлости юноши перед ним. У божества двуцветные волосы, опрятно уложенные на две стороны, тонкие длинные пальцы, уверенно сжимающие смычок и производящие на свет искусную мелодию, растапливающую даже непривыкшие к музыке уши, тонкие сжатые губы и небольшая родинка под левым глазом. Длинные ресницы задумчиво прикрывают глаза этого неизвестного музыканта, пока тот мечтательно перебирает струны скрипки, проводя по ним смычком. Божество уверенно стоит у стены, расположившись рядом с чехлом от своей скрипки, в котором можно заметить серебряного цвета несколько монет. У Акито, кажется, на глаза наворачиваются слёзы, и непонятно отчего — от того, что этот парень настолько яркий посреди гнусного окружения, или потому что он просто яркий посреди гнусного окружения. Ведь это что-то новое, чего раньше не-бы-ло. Грудь распирает от самых разных чувств и эмоций, скребя внутри неё всеми кошками в округе, пока потерянный Акито пытается собраться в одну кучку и поймать за хвост хотя бы одну идею и мысль, крутящуюся у него в голове. Не смеет подойти ближе, словно если пересечёт определённую черту — всё пропало. Всё, что Акито находил, узнавал, пережил до этого. За думами Акито музыка перестаёт играть. Скрипач кратко кланяется, пока еле заметная улыбка краешками губ трогает его лицо, а вокруг раздаются оглушающие аплодисменты. Парень морщится, переводя взгляд с одного человека на другого, с ребёнка на взрослого. Всё так фальшиво, всё так неестественно, что Акито тянет тошнить. Краем глаза он замечает, что тот парень складывает все вещи и собирается покидать это место. Подозрительно быстро. Также быстро расходятся и люди вокруг, не проронив ни слова о чём-либо, заставив Акито нервно закусить губу: Не сходит ли он в очередной раз с ума? Он растерянно озирается по сторонам, ища какие-нибудь подсказки, доказывающие что это — реальность или же очередная игра фантазии, вызванная слепыми надеждами. Он чувствует, как у него кружится голова. — Э-э-э… Извините? Всё в порядке? — внезапно доносится голос сзади, из-за чего Акито подскакивает, как от удара. Резко обернувшись, он видит перед собой то самое «божество» и ох… Его глаза серые. Но Акито клянётся, что настолько яркого цвета он не видел уже очень давно. Этот серый цвет не был похож ни на один оттенок того серого, что Акито видел уже неопределенное количество дней. Акито забывает напрочь обо всём, на данный момент сфокусировавшись на глазах напротив. Издающих невообразимое ощущение света в конце скверного туннеля и вселяющих до немого восторга огромную веру. Они выглядели как-то не так, и это, однозначно, не может не радовать, однако… С ними тоже что-то не так. — Вам нужна помощь?... — задаёт очередной вопрос «божество», выглядя уже немного неуверенно и явно испытывая нарастающий дискомфорт; но как только он открывает рот, собираясь сказать что-то ещё, он начинает исчезать…

…стоило Акито докоснуться до него.

По крупице, словно он бы был мягким песком на одном из многочисленных пляжей Японии, под постепенно угасающим и презрительным взглядом Акито, потому что он не ошибся. Что-то действительно не так. Ведь это было бы слишком просто — взять и подсунуть решение под нос, не так ли? Что же, теперь в его список размышлений попадает исчезающий при прикосновении юноша, чьи глаза не являются объектом «мира сего». Как и Акито. Который в эту же секунду резко открывает глаза, находясь в кровати, и, потупив взгляд перед собой, отчаянно кричит в подушку. Это всё снова не-ре-аль-но.

– Да, божество, мне нужна помощь.

«Не понять, сколько времени проходит, пока пальцы неумело нажимают на клавиши, то и дело не попадая по нужным нотам, из-за чего мелодия получается прерывистой и совсем уж нескладной. Понятно лишь то, что они ужасно болят. Но остановится не получается, вернее, он не может. Мужчина стоит сзади и пристально смотрит, пиля своими глазами спину, из-за чего всё это ощущается так некомфортно, так страшно. Мелодия подходит к концу, скорее, ноты, ведь мелодией это было сложно назвать. Дрожащие руки, наконец, отлипают от пианино, и — о, боги — можно поклясться, что на них можно увидеть покраснения. Взгляд очень медленно переводится на фигуру сзади, в глазах которой сложно прочесть что-либо, однако внезапно наступившая тишина нагнетает, до дрожи в коленях и похолодевших ладоней. — Что ж, — подаёт голос мужчина, заставив вздрогнуть. Пальцы невольно сжимают ткань штанов, когда огромная тяжёлая рука вновь опускается ему на плечо, отчего становится холодно. — Для первого раза… неплохо. Он наклоняется, так, что можно чувствовать его дыхание возле уха. — Но мы с тобой ещё будем тренироваться, верно?» Акито осознаёт далеко не всю ситуацию, и это он прекрасно понимает — просто нечего осознавать. В воздухе всё время витает неприятный запах недосказанности и неопределённости, каким-то образом негативно действуя на Акито и вселяя глухой страх, бьющий изнутри по груди. Юноша не был особенным знатоком в хоть какой-нибудь сфере — за исключением спортивной, и всякой в духе борьбы — а в науках, связанных со временем и почему-оно-идёт-назад, уж тем более. История? Акито держал в руках учебник по ней всего два раза за год — когда укрывался от учителя на уроке и когда треснул им единожды своего одноклассника — но даже так он не слишком-то уверен, что это чем-то ему поможет. И спросить ведь некого — сколько Акито не пытался говорить об этом с Ан прям в лоб, та лишь непонимающим глазами смотрела на друга, после чего хлопала по плечу по одинаковому сценарию и говорила что-то ободряющее. Но Акито не мог никак успокоиться, особенно, когда не видел в глазах подруги искренности, что была присуща ей в привычное время. Это утруждало, ведь теперь у него не было единственного преданного ему друга. Акито осознавал, что откроет он об этом рот — вокруг прославится психом и отбитым на голову. Это не то, что когда-либо его волновало, но сейчас на кону его жизнь, а с ответственностью такой значимости он ещё не сталкивался. Вся ситуация заставляет его думать, напрячь мозги, бороться без подготовки против одного из самых сильных противников, которого ни увидеть, ни ударить — само время. А в животе всё крутит, крутит крепким, запутанным узлом. Каждое действие, каждое событие, которое Акито помнил и до этого, затягивали этот узел ещё сильнее, до плотного комка в горле, перекрывающего доступ к нужному кислороду. Ноги подкашивались от одного только осознания, что он в этом мире один. И осознание этого било похлеще сопливых ударов тех, с кем Акито когда-либо дрался. «Отличная тренировка памяти», — безрадостно ухмыляется Акито. Но что, возможно, не знали свыше — то, чем Акито не обременён; роль лидера научила его многому. Ему нужен план. Он его делает, тут же вычёркивая линию, которая оказалась проверена на неудачный исход. И раз уж Акито не может найти какое-нибудь решение своей загадки, значит ветвь плана отклоняется в другое русло, временно противоположное предыдущему. Почему он? И к этому «он» чуть больше вопросов, чем один. Но главным всё-таки остаётся уместное «почему в этом замешан только Акито?». Он не понимает, что сделал такого в настоящий последний день, из-за чего время пошло вспять. Тем более он не знает, когда оно пошло так. И, как он понял, достучаться ни до кого нельзя, что уже становится унылым выводом в этой ситуации, а ведь ещё не наступило полное осознание своей беспомощной личности. А её словно скомкали и бросили в камеру эскапизма, вынуждая ту плутать в лабиринтах тёмной неизвестности, самостоятельно выискивать себе путь, в надежде лишь на то, что из-за угла неожиданно не выскочит что-то, что лишь запустит время в ещё похуже сторону. Но, по крайней мере, Акито уж точно не ожидает увидеть ту же двухцветную макушку несколько дней спустя, вновь по случайности. Тогда-то он и приглядывается к ней — узнаёт, что обе части волос отдают глубоким оттенком синего «индиго» — насколько не врёт надпись на тюбике ярко-синей краски в комнате у Эны — узнаёт, что он ненамного выше самого Акито и что у него чертовски приятный голос. С какой интонацией он окликал не привыкшего к новому истечению времени Шинономе в очередной раз заставая того в трансе от всего происходящего. Неловко пытался отблагодарить каждого, от кого получал аплодисменты, громкую похвалу. Пел, в конце-концов. Как в порыве озабоченности сам касался его плеча, сам себя растворяя в воздухе. Касания были лёгкие, мимолётные, и от них веяло холодком. Проблема в том, что он перестаёт казаться каким-то сном, чем-то нереальным. Будто этот парень под временным именем «божество» в действительности существовал, был в воспоминаниях Акито и играл в них какую-то важную роль. Но проблема также кроется и в том, что Акито не уверен. Ни в своих же воспоминаниях, ни в своих глазах, которые всё продолжают растерянно таращиться с этими живыми серыми глазами, ни в своих руках, раз за разом рассыпая этого музыканта на песчинки, ни даже в то, что из этого всего существует какой-то выход. И вот это становится очень плохо. Поначалу Акито тщетно пытался ломать систему, избегая всех и всего, с чем взаимодействовал в своей реальности, в настоящем прошлом. Не заходил в магазины за батончиками и всяким прочим, внимательно следил за всеми, кто казался ему знакомым и даже пару раз пришёл домой сразу после школы. В основном, чтобы посмотреть на реакцию сестры, которая состояла от одних полных искреннего удивления глаз — как-никак, тоже ответвление от основного, реального течения времени И в какой-то момент Акито решает не просто подойти, но ещё и начать взаимодействие с «божеством». Ведь со временем всё перестало казаться неловким — в конце-концов, всё будет забыто уже на следующий подразумеваемый день, и что бы Акито не сказал, его никто не будет помнить, а это уже плюс, да ещё и огромный. И поначалу мысли катились далеко не в ту сторону, давая уж слишком много власти, выстроившейся в виде искривлённой короны на голове Акито. Что-то украсть тут, что-то попробовать сделать необычное для своих будней там, побегать от взрослых — всё это, конечно, вызывало острые и самые разные эмоции, хотя бы немного разбавляя напряжение, витающее в воздухе вокруг Шинономе. Однако, после пару-троек таких выходок и насмехательных улыбок всем в лицо от Акито, ему наскучило бездумно ходить вокруг да около, ведь его главным объектом изучений уже как пять дней — Акито с горем пополам ведёт счёт дней, чтобы окончательно не сойти с ума и не забыть точку старта, хотя бы столько, сколько он помнит — являлся этот музыкант из метро, который стоял на одном и том же месте, играл одну и ту же мелодию и рассыпался в исчезающий сероватый пепел от всё тех же касаний Акито. «Untitled» — всё – а, вернее, ничего – что удалось найти парню о том, что он слушал от начала и до конца от этого парня вечерами. Шинономе бы не сказал, что ему понравилось, ведь он и не нашёл ничего, за что это произведение бы понравилось, однако его исполнение добавляет в это произведение чуть красок, из-за чего оно воспринимается живее, наверняка не так, как это хотел сам автор. Акито мысленно улыбается ему в благодарность — хотя бы кто-то застрял здесь вместе с ним и теперь даёт какие-то надежды, «раскрашивая» эту реальность, казалось бы, одинаковой мелодией. Акито моментами вспоминает, как когда-то его товарищи делали это вместо межпространственных звуков скрипки. Первые выступления, соревнования, сочинённые песни отражаются в воспоминаниях, вызывая лёгкую, но одновременно и горькую улыбку, ведь былого не вернуть. Осознание приходит резко, когда Акито понимает, что скоро время просто-напросто отмотается на момент ссоры и в груди появился маленький огонёк надежды, подогревающий тело. Может, он сможет не допустить того, чего не имеет сейчас. Отсюда песком времени вытекает другая, не менее важная мысль, но, в отличие от той, она не грела, наоборот — леденящими иголками впивалась в тело изнутри. Время также просто-напросто будет отматываться всё дальше и дальше, в конечном итоге достигнув точки невозврата. Точки, когда Акито просто не существовало. Когда в голову ударило такое, Акито наконец осознал то самое выражение, когда «время поджимает». И действительно, если ничего не делать, оно подожмёт, сожмёт тебя до раннего подросткового возраста, дошкольника, а позже и ребёнка, который ничего не понимает в этом мире. И это будет билет в один конец — без смысла, без выхода, без будущего. Что ж, эта мысль действительно запрягла Акито в сани, заставляя копать себе тоннели, ведущие на свет. И данным светом является этот самый парень, которого Акито раз за разом видит в метро, чья музыка преследует его по утрам, в школе и даже иногда во снах. Постепенно заседая в голове и надоедая своим однотипным жалобным звучанием. А Шинономе не из тех, кого называют «терпилой», поэтому план созрел довольно быстро — если это можно назвать планом. Просто лёгкий отвлекающий манёвр, подпитанный до безумия элементарным любопытством. Акито просто захотелось узнать две вещи: Действительно ли этот парень как-то связан с тем, что происходит вокруг Акито, и не кажется ли это Шинономе подставой и безнадёжным представлением... …и смогут ли столь ловкие пальцы сыграть уличную музыку. Акито недолго задумывается, перед тем как осознаёт, что такой напарник был бы очень кстати к нему. Ведь такое мастерское исполнение пусть и классической музыки говорит об огромном опыте в музыкальной карьере, и ведь наверняка в пении его голос будет… хорошо сочетаться с резким и грубым голосом Акито. И может быть, из них вышла бы самая лучшая команда, что и превзойдёт "RAD WEEKEND". И он недолго задумывается над тем, чтобы это и проверить. В конце концов, это всё забудется им в случае неудачи. И Шинономе, слепо следуя своим кошмарам, яро движется вперёд, прорываясь через толпу, день за днём зазывая парня за собой, придумывая всё реалистичнее и реалистичнее причины — тем самым изучая его слабые стороны — и раз за разом вздрагивает в кровати, когда случайно касается божества, рассыпая того на мельчайшие песчинки времени. И это начинает жутко раздражать, пока Акито просто не просыпается в очередной раз от кошмара и прибегает на станцию метро гораздо раньше обычного — потирая глаза, наблюдает, как тот парень достаёт из чехла скрипку, как лакированное дерево переливается в свете потрескавшихся ламп, как смычок ловко крутится меж длинных пальцев, и как у него на глазах зарождается целая мелодия. В тот день Шинономе ненароком дал себе расслабиться и оставил свои попытки достучаться до музыканта, отдав предпочтение послушать пьесу от начала до конца, в последствие чего не пожалел. Он почувствовал, как искусно сыгранная классическая музыка пробирает человека насквозь до костей, вселяя приятные мурашки и трогает даже её самого нелюбителя. И он наконец-то осознал, почему классику любят. Возвращает к настоящему тебе, не давая забыть о чувствах, выжидающих своего часа где-то в глубине души. И Акито невольно усмехается — как какой-то парень, который, вероятно, является причиной огромной катастрофической проблемы в жизни Шинономе, привил ему не неприязнь к классическим произведениям. Пусть он и слышал всего одно, да и то в столь необычных обстоятельствах — этот парень, вероятно, убедителен характером. Но Акито такая музыка не нравится и никогда не нравилась, поэтому терпение тонкой ниточкой висит над острым лезвием, находясь в миллиметре от того, что не сойти с ума от классики окончательно. Поэтому серые глаза в удивлении округляются, когда слышат предложение Акито «сыграть вместе что-то современное». Конечно, слова были сказаны с наигранной громкостью, ведь Акито мог предстать лишь в виде вокала, а на скрипке что-то кроме классики сыграть довольно-таки сложно, поэтому следующими округлились глаза Акито, когда услышал хоть и неуверенное, но достойное согласие пойти на один из выступлений Шинономе в тот день. Мысленно душевно извиняясь перед Эной за отмену похода по магазинам — хотя бы он выберется из парадокса живым — он с кивком ведёт его по улицам, огибая все углы зданий, в то время как музыкант робко идёт сбоку. Акито примечает, как тихо и мягко ступает его нога, как ровно он держит спину, и как глаза с искренним — даже детским — интересом разглядывают всё вокруг, словно видят впервые. Словно впервые видят концертный зал и широкую сцену, словно микрофон был бы какой-то диковинкой. Но наверняка, подмечает Шинономе, этот парень впервые видит такой текст, слова, из которых состоит уличная музыка, а также и жизнь Акито. Тогда-то и становится понятной вся разница между юношами. Подобно льду и пламени стоять на сцене Акито безумно понравилось, да и губы «божества» трогает непринуждённая и даже расслабленная улыбка, когда он видит, как постепенно загораются зелёные глаза, когда новый собеседник-на-один-день рассказывает об этой ранее невиданной ему форме музыки, с каким жаром размахивает он руками, и как его голос наполняется звонкими нотками взбудораженности. Мысленно проводит аналогии — похож на человека, что является звездой: очень яркий, и от него исходит лучистый свет, заражающий окружающих позитивом и восполняет новыми мечтами. И в момент, когда на «божество», словно градом наваливаются иные аплодисменты, отличающиеся от прочих, что он получал после своей игры на скрипке, он задумывается. Аплодисменты не были заключающими музыканта в порочный круг; они отличались своей свободой и независимостью от остального мира. Поначалу плечи вздрогнули от громких свистов из толпы, а позже и чем-то отдалённо напоминавшая восторженность чужая улыбка покорила сердце Акито. И внезапно захотелось больше выступлений с ним, почаще слышать его низкий, но такой мелодичный голос, видеть зарождающиеся искорки восторга в пепельно-серых глазах, помогать почувствовать себя лучше. Пусть это и будет стоить ему сотней дней, тучей неудачных попыток — Шинономе будет ценить каждое такое мгновение, каждую спетую вместе песню. Потому что дарить кому-то широкие улыбки и азарт — изысканное удовольствие. Прежде всего — это опыт. А за опытом следует симпатия. И симпатия не убирается просто так, в отличие от того, как она зарождается. Случаи, когда Акито ощущал странное чувство в животе, участились, а мыслей прибавилось всё больше, и даже не о временном цикле. В голове словно на фоне стоял силуэт недавно появившегося в его жизни человека — если это всё-таки являлось человеком — и никак его из головы не выкинуть. И Шинономе не замечает, как этот силуэт усиливает болезненные чувства внутри, порождая всё больше мыслей. Акито хмурится, когда застаёт себя за слишком сильными раздумьями над ним, но по-прежнему просыпается в холодном поту посреди ночи от темноты, классической музыки и фортепиано. Но внезапно новый день оказывается действительно новым. И глаза уж слишком неожиданно пересекаются с чужими серыми. И почему-то — почти что знакомыми. Пепельные глаза, прищурившись, вглядываются и с удивлением округляются — всё также забавно — замечая уж больно знакомое внушительное чувство мотивации и надежд. И оба вспоминают вчерашний-предыдущий день. Вот только, думает Акито, так не должно было быть. И, что самое главное, «божество» прерывает свою игру на скрипке, чтобы обратить всё своё внимание на Акито. И брови сводятся к переносице. Что-то определённо поменялось. Ноги не слушаются, словно прилипнув к полу, пока в груди ритм сердца увеличивается до пометки «бешено». На миг в голове пробегается такой же ураган неизвестности, соскребя остатки здравых мыслей со стен сознания. Поэтому он не замечает, как бесцеремонно хватает того за запястье, ощущая не привычное рассыпающееся вещество, сопровождающуюся пустотой, а шероховатость человеческой кожи. А потом по спине пробегает табун мурашек.

Он не распался на песчинки.

И приходится знакомиться. Тогда-то Акито впервые задумывается о том, как человеку безумно подходит его имя, и Шинономе тихонько произносит вслух его снова и снова, будто пробуя его на вкус. Аояги Тойя. И от имени этого веет утренней прохладной дымкой, приятно окутывающей тело, и доставляет приятный холодок. Слоги мелодично перекатываются на языке, подобно струнам, и Акито вновь окидывает взглядом своего нового напарника, в очередной раз чуть ли не взвыв от того, как он похож на Аояги Тойю. И Шинономе сдерживает громкий вздох, когда сжимает почти что ледяную руку в своей, заключая её в рукопожатие, когда слышит своё имя из чужих уст, когда глаза, недавно казавшиеся столь отстранёнными, смотрят на него с доброжелательностью. Хочется развернуться и уйти, сожалея о своём решении и забыть этот пленящий образ у себя в голове, для своего же блага. Но Акито соврёт, если скажет, не испытал гору, свалившуюся с его плеч в роли облегчения. Он был чуть ли не на седьмом небе от счастья, когда понял, что его судьба в его же руках и под его же контролем. Что, может быть, всё не так печально, как он думал изначально, несмотря на весь абсурд происходящего. Однако первое мнение у Шинономе всегда было ошибочным, и этот случай — далеко не первое открытие. После знакомства с — как полагает Акито — причиной парадокса, встаёт предельно простой вопрос. «А дальше-то что?» А дальше, думают парни, начинаются настоящие приключения. Был бы Акито младше, он бы точно оценил, но нынешнее сознание и ментальный возраст не позволяют с весельем уйти в небытие и творить те же безнаказанным вещи, но уже не в одиночку. Мысль о скором конце подгоняла Шинономе, и тот, сглатывая, пытался шевелить извилинами. Также пытался и Тойя. Оказывается — к удивлению Акито — тот был отличником, учился с ним в параллельном классе и любил детективные романы. Детективы точно сказались на характере Аояги, из-за чего ему иногда приходилось объяснять значение «каких-то заумных слов», по мнению напарника; но Акито и не был против слушать голос Тойи, столь расслабленный и посвящённый только ему. От таких мыслей становилось до ужасного хорошо, скребя на душе и напоминая о совести. С чувствами Акито всё же что-то не так. Ведь раньше ему не хотелось быть рядом с кем-то двадцать четыре часа в сутки, ощущать его присутствие, видеть и слышать человека. Столь неожиданное открытие стало новинкой для Шинономе, отчего тот силой запирает все чувства где-то в глубине своего сердца, откладывая самокопание на попозже. Но стадия самокопания не наступает ни через день, ни через три, а все силы направлены на также внезапно ворвавшийся в жизнь парней парадокс. — Получается, мы в Секае. Слишком резко вброшенный вывод порождает волну недоумённой тишины, и Акито издаёт неопределённый удивлённый звук. И сегодняшний день начинался совсем уж как обычно, не отличаясь от предыдущего только тем, что Акито не успел купить что-нибудь поесть по пути в школу – спешил к Аояги после очередного кошмара, что удивил его сегодня не хуже предыдущих. Тело так и тянулось ощутить присутствие Тойи неподалёку – ненароком обеспечить себе чувство безопасности. Но и напарник пришёл не с пустыми руками – с чем-то новым для Акито. — С чего это?! Аояги морщится от громкого звонкого голоса, и трёт нос. — Секай это же мир, созданный из чувств. Если кроме нас здесь больше никого нет, значит чувства наши, — пытается донести свои мысли до Акито Тойя, но получает лишь отрешённый взгляд полный непонимания. — А кто из нас здесь испытывает что-то такое, из-за чего время идёт назад?! На этот вопрос у Тойи нет ответа, ведь ему бы понять, что чувствует он сам, а позже, может быть, и разобраться с чувствами их обоих. А Акито лишь ощущает, как голова наливается свинцом новой информации, интересно откуда взявшейся у Аояги. — Может, мы что-то испытывали раньше?... Ну, в детстве. Если мы всё-таки к нему приближаемся, — под конец бурчит Шинономе, скрещивая руки на груди, ощущая, как в ней зарождается лёгкая неприязнь ко всему происходящему и вспомнившийся страх неизбежного конца. – Может быть, не знаю, – вздыхает Тойя, с необъяснимыми нотками вины косясь на Акито. А Акито, в свою очередь, перебирает полочки со знаниями в голове и понимает, что впервые слышит про «Секай». Не знал, что это целый мир, целая вселенная когда-нибудь затронет незнающего парня. И то, что сказал Тойя, – ненаучно и звучит выдуманно, однако во что только Шинономе не готов верить, когда путь заходит в тупик. – Откуда ты знаешь про Секай? – спрашивает он, разбавляя тишину, и ловит на себе мягкий взгляд Тойи. – О, мне рассказывал об этом мой дру... Тсукаса-семпай, – его взгляд резко потупился, а Акито кивнул головой в знак понимания и «опять Тенма». – Говорил, что... сам видел и слышал странную музыку когда-то... Тойя затихает и поджимает губы, ведь и вправду – звучит нереально и по-своему глупо, по-детски. Думает, что Акито наверняка смотрит насмешливо и недоверчиво, однако глаза Акито излучают лишь глубокую муть раздумья. – Продолжай? Что-то ещё? – чувствуя, как кусочков пазла в голове не хватает, нетерпеливо спрашивает Шинономе, не отрываясь от прежних размышлений. Тойя с секунду молчит, а позже неуверенно продолжает: – Я, наверное не помню... но... в общем, может, чтобы нам выбраться, нужно сделать что-то с нашими эмоциями? Акито переводит взгляд на Аояги, но в голове кусочков пазла нисколько не прибавилось, наоборот – прибавилось пустых мест. Что можно такого сделать с эмоциями? Изменить? Но куда и как, чтобы выбраться из парадокса? Он чувствует, как голова начинает кипеть. А идей по-прежнему ни одной. Но всё-таки что-то меняется. Акито застаёт себя за пристальным наблюдением за Тойей, за его частой улыбкой и приподнятым настроением. И гордится, что может сделать такое для Аояги. Приятно видеть своего друга таким довольным из-за, казалось бы, простых вещей. После походов в кафе Тойя открывался с другой стороны, менее задумчивой и печальной, а после похода в кино Аояги иногда выходил из зала с покрасневшими щеками, и в груди что-то приятно кололо и вязко тянуло. Хотелось больше. Больше радовать Тойю, узнавать о нём – что тоже доставляло обоим парням интересный опыт, защищать его от всего на свете и касаться, разговаривать, улыбаться. Уж слишком роскошным это казалось Акито, до кристальных слёз из глаз. Рядом с Тойей все кошмары забывались и уходили на второй план, выставляя времяпровождение вперёд, и Акито вёлся на это. Временной цикл стал попросту ничем по сравнению с задорным временем с Тойей. И это опьяняло. Хотелось больше Тойи.

* * *

«– М-мои руки… — свой голос звучит до неожиданного ломано и тихо. Взгляд переводится на ладони — на пальцах видны покрасневшие пятна, да и боль ощущается там же. Очень больно. — О-они… — Играй. Пока не получится так, как надо. — Х-хорошо… И всё начинается заново. Лишь прибавляя гнетущей атмосфере боли в пальцах и режущих уши нот. Хочется бежать от этого места, но смутное ощущение недосказанности приковывает к стулу, заставляя вытачивать все ноты на пианино. Но так хочется отдохнуть…» Акито нехотя перебирает ногами, продвигаясь по коридору, наполненному оживлёнными одноклассниками и другими учениками, наслаждающихся перерывом. Он даже слегка завидует им — они-то не идут на подразумеваемую пытку, из которой и неизвестно что выйдет. Акито поджимает губы, пытаясь выкинуть лишнее из головы. Какой чёрт дёрнул его за язык спросить совета. Как и ожидал Шинономе, Тойя предложил кандидатуру Тсукасы Тенмы, что было вполне очевидно – близкие друзья с детства всё-таки. Акито, ухмыльнувшись, вспомнил своего давнего друга, и Аояги всё же послал напарника на разговор. Не учтя одного-единственного. Бывшего друга. Было бы славно, если его вообще не окажется в школе — тогда Акито хотя бы отложил бы этот разговор на попозже, а там бы и отмазался перед Тойей. Мол, сделал всё, что мог. Но Акито чуть ли не стонет от разочарования, и несправедливости жизни, когда замечает ярко-фиолетовую макушку, вылетающую из класса и уносящуюся в противоположном от Акито направлении. Парень хмурится, непонимающе щуря глаза. Что ж, Руи и до того дня был странной личностью, и, может, Акито мало что исправил своим вмешательством. Но, как говорил Акито, добил. Он кратко, нервно смеётся, находя себя за откровенным шпионажем за Камиширо, и ударяет себя по лбу, когда осознаёт абсурд ситуации. Выслеживать человека, чтобы банально поговорить с ним. Бред. Но Акито не боится, нет, ему стыдно. Как он просто пойдёт и спросит Руи о чём-либо после того, что учудил год назад? С чего вообще они с Тойей решили, что он станет помогать. Наверняка Тойя и не догадывается, что из-за Акито не только Руи является прозванным «изгоем». Акито бьётся головой о стену, из-за чего на землю сыплется белая штукатурка. Надо. Акито сказал что поговорит — значит он пойдёт и поговорит. Уверен, что до извинений и всего-в-этом-духе не дойдёт, так что сильно унижаться не придётся. Когда Акито отлипает от стены, в глаза бросается Руи, кратко хлопающий кому-то в знак благодарности. Прищурившись, он замечает розовые волосы и бордовый пиджак, из чего узнаёт, что это всё-таки Акияма. Акито тут же хлопает себя по щекам, не давая глупой ухмылке расползтись. Конечно, кто же ещё. Эти двое выглядят предельно счастливыми и… довольными компанией друг друга. А когда Руи, на прощание кланяется как настоящий рыцарь, Акито чуть не прыскает от смеха, как и Акияма, кто всего лишь машет рукой, продолжая глупо хихикать. — Следил? — неожиданно доносится до Акито резкий голос сверху, на что ошарашенно поднимает голову на Руи, оказавшегося прямо перед парнем за считанные секунды. Акито тут же корит себя за невнимательность. — Нет, — как можно невозмутимее произносит Акито, но, заметив, как Камиширо просто проходит мимо, не будучи в какой-либо заинтересованности, хватает того за рукав мятой рубашки, возвращая к себе. — Стой. Мне нужно с тобой поговорить. Руи, уставившись на парня, словно на неизученный объект, кратко смеётся. И ещё. И снова, пока смешок не превращается в настоящий истеричный смех, от которого у Акито внутри всё сжимается. Он бы и не подумал, что чувство вины может настолько сильно сказаться на физическом состоянии, до мокрых ладоней и отсутствия воздуха в лёгких. Может, зря он это затеял? Может, просто взять и убежать… — Со мной? Поговорить? — сквозь хохот и напущенные слёзы повторяет Руи услышанное в попытках успокоиться. — Ой-я, Акито-кун, о чём же мой давний приятель хочет поговорить? Наверное там что-нибудь о способе, как выгнать меня со школы? — наигранно подмигивает Камиширо, глупо улыбаясь, пока у Акито кишки сводит от простого нахождения рядом с ним, не говоря об общении и переговорах. — Н-нет, Руи послушай… — Акито начинает терять уверенность, и в ход идёт импровизация, ведь план по разговору нарушился ещё тогда, когда в поле зрения попал сам Руи. — Один вопрос, всего лишь. Прищурившись, Руи цокает языком и резким движением выдёргивает руку из хватки Акито. Теперь просто стоят друг перед другом: один — рефлекторно державшись за свою руку, второй — сжав их в кулаки. Акито, не увидев в глазах Руи какой-либо намёк на вражду, вздыхает, решительно подняв голову посмотрев тому в лицо. На него смотрел не тот Руи, которого Акито знал несколько лет назад, не мальчик, смотревший на всё со звёздами в глазах. На него смотрел чужой, незнакомый человек, с тонной сарказма и холодом во взгляде. — Ты что-нибудь знаешь о... Секае? Вопрос, кажется, застаёт Камиширо врасплох, хотя, кого бы нет. Он пару раз моргает, переваривая услышанное, прежде чем нахмурить брови и открыть рот в лёгком удивлении. Кажется он хочет что-то сказать, но в миг его выражение лица сменяется невозмутимостью и серьёзностью. Норовившиеся вырваться слова тут же застревают острым комом в горле, наполненным давно забытыми эмоциями. Кажется, этот вопрос как-то значим для Акито, ведь даже под дулом пистолета он бы не пошёл к старому знакомому. Значит, это будет месть. Маленькая, незначительная, но пускай он не ждёт отдачи. Руи, стараясь не менять настроенное выражение лица, наклоняется, прежде чем Акито слышит тихое: — Нет. И поспешно разворачивается на пятках, удаляясь в противоположную сторону к школе. Акито что есть силы стискивает зубы и рвётся вперёд, обгоняя Руи и останавливая его на полушаге. — Врёшь! Знаешь! — неосознанно повышает голос Акито, тут же делает глубокий вдох в попытке успокоиться. — Ты не можешь не знать, Руи, ты… — Акито чувствует подступающее волнение, подкрадывающееся колючим мёрзлым шаром к груди. Он не мог, он не должен так жалко себя вести перед ним, но почему же… — Я не собираюсь снова потакать тебе, Акито, — Шинономе чувствует, как обращение отбилось у него в голове. — Может ты и думаешь, что я остался прежним, но на твои манипуляции я больше не поведусь, — сквозь зубы процеживает Руи, на этот раз окончательно уходя вдаль. Акито бессильно сползает по стене, пытаясь убрать дрожь в руках. Уткнувшись носом в колени, облизывает сухие губы и глубоко дышит, пытаясь унять чувство тошноты в горле. Акито пытается встать, но у него не выходит, потому он просто продолжает сидеть с округлёнными глазами и бешено стучавшимся сердцем. Что, чёрт возьми, произошло? Акито и в голову не приходило, что встреча с кем-то из прошлого, да ещё и с Камиширо вызовет у него такую бурную и не самую приятную реакцию. Акито будто вновь с головой окунули в кошмар, что он видит уже несколько дней подряд. Так не должно было быть. Акито безумно стыдно. И сейчас он понимает, насколько мерзко он обошёлся с бывшим другом. Чувствует это каждой частичкой своего тела. В голове всплывает, как меняется лицо Руи много лет назад; прикрытое локтями от очередного удара Шинономе. Глупые лица учителей, крики директора, жёлтые глаза, что были все в слезах. Ужас на лице сестры, что к тому моменту просто пришла в школу. Свои костяшки рук, все в крови и чужих слезах. И никто даже не стал разбираться, почему так. Никому не было дела до двух повздоривших друзей, коих в тот же день рассоединили. И никто даже не знает, кто прав, кто нет. Но после этого шла пустота. Будто и ничего не было. И пустота отражается в груди, оседая неприятным жжёным пеплом. За мыслями Акито совсем не замечает шорох шагов сбоку, а когда поднимает голову, никак не ожидает увидеть Руи — снова — держащего в руках блокнот. Ничего не сказав, он садится, поджав колени, прямо сбоку от Акито, у которого в голове промелькнули, вероятно тысячи различных эмоций и вариантов дальнейших событий. Акито внимательно следит за парнем: как он одним ловким движением вынимает из нагрудного кармана одну из ручек, как он выводит на листке какие-то линии, и как его взгляд сосредоточенно бегает по своему наброску. — Ничего не напоминает? — прерывает тишину и еле слышный шорох черканья ручки Руи, протягивая ничего не понимающему Акито блокнот. Тот берёт его в руки, и ему сразу же на глаза попадается что-то. Что-то закрученное, сумбурное и совсем не понятное. — Эм… — Акито изо всех сил напрягается, отчаянно пытаясь что-нибудь придумать — не хотелось спугнуть итак по неизвестным причинам вернувшегося Камиширо своим отсутствием мыслей. Однако в голову ничегошеньки не лезет. Линии идут немного криво и не сходятся друг с другом. Акито следит по ним, пытаясь высмотреть в них ответ, но ничего не получается. — Не знаю, но… похоже на… ленту? — неуверенно делает попытки Акито, косясь на Руи, который забирает у него блокнот и ухмыляется. Руи кивает, постучав кончиком ручки по рисунку. — Я… я немного подумал над твоими словами. Не то чтобы я тебе, конечно, верил, но-о… — Руи приподнимает уголки губ в хитрой улыбке. — это всё отнюдь интересно. Я сравнил твой вопрос, вернее временной цикл с этим явлением. Акито непроизвольно подвигается ближе к Руи, чувствуя, как его растрёпанные волосы щекочут Шинономе щёку. — Видишь ли, время можно сравнить с лентой — чем-то гибким, но в то же время ровным и ведущим по прямой, — Руи проводит линию посреди подразумеваемой «ленты». — Однако эта, как ты видишь… хм, запутана. Акито кивает. — Ты что-то сделал со своей лентой времени, из-за чего она перекрутилась и… повернула ход в обратную сторону? — спрашивает Руи, на что Акито снова кивает, подтверждая мысли парня. — И я, конечно, слышал о Секаях и тому подобному, однако, это всё, конечно, аналогии... Но чтобы выбраться из цикла, надо, чтобы лента стала горизонтальной, лежащей на плоскости пространства. Твоего разума! Акито чувствует, как у Руи загораются глаза от наплывших мыслей, и невольно улыбается. Внутренний ребёнок, экспериментирующий и познающий мир с горящими глазами, всё ещё сидит в этом «странном» юноше. Это радует. — Это всё прекрасно, но как это сделать? Ну, выпрямить эту ленту? — перебивает восторг Руи Акито, возвращая того в реальность. — А вот это уже решать не мне, — натягивает на лицо простую улыбку и качает голову Руи. — Если ты сам поймёшь из чего эта лента сделана, ты, может, найдёшь своё решение. Главное, найти нижнюю точку невозврата, так называемую «нижнюю сторону ленты», — Руи делает пальца кавычки. — Это, считай, как гора без опоры, когда… Дальше Акито не слушает — сознание будто парализует током, заставляя застыть. «Точку невозврата»? — Шинономе-кун? — наклоняет голову Руи, окликая парня. Он заглядывает тому в лицо, замечая растерянно растекавшуюся улыбку и глаза, в коих на миг промелькнул проблеск надежды, которую Акито не ощущал уже предельно долгое время. Точка невозврата — переломный момент, то есть то, с чего всё началось, весь парадокс. Выходит, если, по словам Руи, вернуться в эту точку, то они смогут выбраться из этого цикла. Но как?... Как они дойдут до того, что ещё не случилось, но уже прошло? Акито возвращается в реальность и резко вскакивает на ноги, игнорируя озабоченного Руи. — Руи! Спасибо! — выпаливает Акито что есть духу, отчего Камиширо шарахается в сторону. — Реально спасибо, я в долгу! Ты… Акито вдыхает, на секунду задумавшись: есть ли смысл в его дальнейших словах? В любом случае, Руи об этом забудет уже на следующий день. — Ты сможешь меня когда-нибудь простить? Голос звучит до неожиданного тихо, настолько, что оба осекаются на своём полуслове. Акито неловко чешет затылок и отводит взгляд, а Руи ищет слова, что, как назло, так упорно не лезут ему в голову. Поджимает губы, мнётся от столь неожиданных слов, но, в конце концов, вздыхает. Поднимается на ноги, вставая перед Акито, и снова мнётся, теребя несчастный блокнот в руках. Акито прикрывает глаза от столь томной паузы. — Я подумаю. А по глазам видно — простит. Улыбка расплывается шире, и Акито загребает Руи в распростёртые объятия, фирменные Акито. Руи глухо восклицает, когда по волосам проходится рука, взъерошивая их ещё сильнее, чем они и так были. — Спасибо! Я знал, ты крутой парень! — гордо произносит Акито, наконец оставляя бедного Руи в покое и отбегает на несколько метров, скрываясь за углом школы, минуя всех других учеников. А Руи остаётся на заднем дворе школы с блокнотом в руках и смотрит вслед убегающему Акито со смешанным чувством в груди. Акито всё же глубоко вздыхает, словно считая количество потерянных нервных клеток — всё-таки Камиширо плохо влияет несмотря на всё произошедшее. После такого нужен неплохой отдых, и Шинономе ухмыляется, решая провести остаток дня в таком родном концертном холле — как и в тот настоящий день. Натыкаясь на незнакомых, но очень будоражных парней возле входа, предложившие Акито странно выглядящую банку, тот громко усмехается, хватая у них — наверняка — какой-то энергетик, и удаляется прочь. Отдыхать, так по-крупному. Какая-то клубная музыка оглушает уши парня, и тот проводит вечер в небытие, напрочь выкинув из головы то, над чем думал всё своё пребывание в этом парадоксе. Когда микрофон, пущенный по кругу, попадает в руки Акито, тот ненароком исполняет пару песен под дружные аплодисменты и свист, и ему это нравится. Он будто снова окунается с головой в весь тот адреналин, что когда-то ему доставляло такое времяпровождение, ведь всё было более беззаботно и безнаказанно. Окружённый людьми, вниманием, славой, Акито широко улыбается, чувствуя себя настоящей звездой — одной из тех, что сияют сейчас за окном и оповещают о позднем времени, но когда парень об этом волновался? И, опять же, в этом всём есть подвох, однако на этот раз он написан огромными красными буквами прямо перед глазами Шинономе. «В реальности этого всего нету.» Поэтому всё такое желанное, доставляющее удовольствие и лёгкое будет скрыто серотой реальности, выдавая на свет под другим светом и углом, подставляя всех и вся. В очередной раз выходя с заднего входа после ярчайших выступлений, Акито по привычке переводит взгляд в небо. Юноша вздыхает, оставляя весь шум, исходящий из клуба позади, отходя от двери. В конце коридора и вовсе становится всё это становится как гул на заднем фоне, потому Акито неспешно огибает угол здания и плюхается на ближайший горизонтальный выступ, чем оказываются ступени какого-то давно закрытого магазина, расположенного совсем близко. Акито достаёт из кармана ту самую внезапно предложенную на входе банку и, поковыряв пальцем колечко, с яростным шипением открывает её, проливая часть жидкости. Запах осел в носу приятным «послевкусием», и Акито делает пару глотков, ощущая резкие пузырьки газа, острыми иголка вонзившиеся в горло, оставляя приторно-сладкий вишнёвый вкус и что-то ещё. Что-то терпкое, заставляющее мысли в голове покоситься. Поневоле пальцы сжимают напиток сильнее, когда по телу проходит краткая волна приятных мурашек, и Акито пару раз кашляет, натянув слабую и уставшую улыбку. Что же, расслабиться ему и вправду не помешает, особенно после — во время — всего, что происходило. Вероятно, Акито стоит продолжить искать выход из этого цикла, ведь, как никак, теперь цель — не только его жизнь, однако как же он устал от этих мыслей. Устал от спешки, возни и-всего-прочего, что порождало хаос в центре самого безумного хода назад. Акито устал бороться. Устал каждый день просыпаться ради того, чтобы вновь вместе с таким же бедолагой раскидать по всей школьной библиотеке — в которой, на минуточку, до этого он никогда не бывал — разорванные бумажки с очередной провалившейся цепочкой рассуждений. Устал просыпаться, в очередной раз напрягать извилины мозга и вспоминать, что было в тот день в настоящей жизни. Устал думать о том, что никогда не вернётся домой — пусть у него уже и нет чего-то, что он мог бы назвать им; эта мысль уже не навевала такую леденящую неприязнь, как раньше. Не поджигает фитиль, заставляющий грудь рефлекторно содрогаться, а мышцы — работать, действовать, раз за разом пробовать всё новые способы выхода из цикла. Акито начинает сомневаться, что радовать Тойю, быть с ним рядом, поддерживать, в самом деле работает. Может, мир изначально и был ярче, чем юноша увидел его в первые дни своего кошмара. Зрение могло просто не привыкнуть к резкой смене обстановке. Акито вздыхает, подперев щёку рукой. Неправильно это всё. Ни время, ни происходящее, ни само нахождение их обоих здесь, ни Тойя, ни чувства Акито. Но он ничего не может с собой поделать, самостоятельно тянувшись к Аояги; встречаться по утрам, выступать на случайных вечерних соревнованиях против очередной вставшей у них на пути бандой, по вечерам обсуждать мысли и новые идеи, анекдоты — в основном от Акито, забавные моменты из жизни, слушать и так редкий смех Тойи, от которого в груди разливается странное щекочущее тепло и касаться, касаться, касаться. Акито предполагал, но не знал, что у Тойи настолько приятная на ощупь кожа. Пожать руки тут, загрести Тойю в объятия после удачной песни там — Акито не сразу понял, как с течением времени в животе начинало крутить, руки мелко подрагивать, а глаза — не отводиться от него. Акито ловит себя на мысли, что не хочет прерывать такого рода времяпровождение простым выходом из цикла, и загадывает очередную порцию энергетика. Даже в день предполагаемого отдыха он продолжает об этом думать. Акито хмыкает, незамысловато скрестив пальцы на руках. А как день начинался-то хорошо. Продолжая вслушиваться в уличную тишину, Акито внезапно слышит шорох со стороны и чьё-то тяжёлое дыхание. Он поворачивает голову, заставая интересную и, пожалуй, удивительную картину в виде макушки Тойи, согнувшегося пополам и тяжело дышавшего. Окинув озадаченным взглядом Тойю, Акито вскидывает бровь, когда Тойя, немного усмирив дыхание, присаживается рядом с ним, плотно соприкасаясь плечами. — Так и знал… что найду тебя здесь, — всё ещё с одышкой вздыхает Тойя, уткнувшись головой в ладони. Акито растерянно хлопает глазами, произнося звук, похожее на удивлённое мычание. — А чего ж ты делаешь здесь? Ты же вроде спишь в такое время, — признаться, Акито задаёт все вопросы без какого либо желания узнавать ответ. Ему не интересно, что да как, да даже лёгкое удивление быстро сменилось эмоцией, которую Акито не ожидал в этот момент. Облегчение. Ощущение кого-то под боком, с кем находиться не некомфортно — может даже приятно — доставляет воодушевляющее чувство, расслабляя все клеточки тела, которые Акито мог когда-либо чувствовать. — Я не знаю… Стало слишком… скучно? — неуверенно чешет затылок Тойя, устремляя взгляд на Акито, тут же переводя его на банку в руках. Сначала бровь в удивлении поднимается, но после и вовсе сводятся к переносице. –Ты где это достал? Скорее риторический вопрос, нежели актуальный, однако Акито слегка мешкается. — Э-э… дал кто-то… — Акито осекается. — Алкоголь? — Чего? –Похожа на банку саке, — пожимает плечами Тойя и садится рядом. Глаза Акито округляются. — Да?! — Ну не знаю. Похоже. А ты же ещё несовершеннолетний… — Ой, ну всё, хватит! — останавливает надвигающуюся тираду Шинономе, попадая банкой в мусорку, стоящую неподалёку. — Я понял, да, законопослушные, и тому подобное… Тойя хихикает, наблюдая за растерянностью Акито, и тот млеет. — Ты и раньше выпивал? — теперь же в глазах Тойи читается насторожённость, но Акито облокачивается спиной о стеклянную дверь магазина, лирически пропуская вопрос мимо ушей. Он словно может слышать кучу мысленных вопросов сбоку, и даже догадывается, что это за вопросы, однако зачем? Зачем что-то разъяснять, словно это имеет реальное значение. Будто бы от этого какие-то их проблемы решатся. Тойя вздыхает, также прислоняясь спиной к двери. Повисает тишина, которую, кажется, называют «комфортной». И сказать нечего, да и не нужно — уши приятно впитывают приглушённые ночные звуки и чужое дыхание. — Ты ходил сегодня к Тсукасе-семпаю? — спрашивает Акито после паузы, в течение которой он отчётливо ощущал лёгкое напряжение сбоку. Тойя дёргается, поднимая отрешённый взгляд на Акито. — Да, — пожимает плечами, вызывая у друга воображаемый выжидающий вопросительный знак над головой. — Он сказал, что ничего не знает, но спросит об этом того, кто, по его словам, в этом должен разбираться, — Тойя поднимает взгляд на Акито, и тот читает в них продолжение предложения. Конечно, у него был такой друг. Вот только Акито опередил Тенму. — Я понял, — тихо протягивает Шинономе, глубоко вздыхая, не зная как начать рассказ о сегодняшнем разговоре с Камиширо. Слов одновременно множество, но в то же время их нет совсем. — Что насчёт Камиширо-сана? — в ответ спрашивает Тойя, спасая их обоих от очередной неловкой паузы. Однако заметив помрачневший взгляд зелёных глаз, выражение лица Аояги меняется, заставляя неуверенно поднять брови. — Всё было настолько плохо?... — Нет, — отрезает Акито, поджимая губы. И снова вздыхает, поднимая голову вверх. — Это было... странно. Я прямо чувствовал, как он ненавидел меня всё время! Он жуткий, Той, хорошо, что ты не пошёл к нему, — наигранно жалобным тоном произносит Акито, на что Аояги кратко смеётся, положив руку на плечо другу в успокаивающем жесте. Шинономе чуть было не дёргается от такого действия, а касание обожгло. — Но я смог что-то у него выведать! И тот повествует Тойе обо всём, что произошло. По крайней мере, обо всём, что он запомнил. О какой-то переданной вещи и Мизуки, о своих переживаниях и пробивающем до костей взгляде Руи, об идеях и перекрученной ленте. И Тойя слушает, положив голову на колени и уставившись на Акито, погружённого в рассказ. Уголки глаз прищуривается, а губы изгибаются в улыбке, замечая сильную эмоциональность от рассказа на лице друга, и как глаза переливаются под светом фонарей в течение разных мест потока слов. В какой-то момент Аояги пропускает мимо ушей добрую четверть повествования, потратив «драгоценное» время на любование. А Акито и не против быть под напористым взглядом таких завораживающих глаз друга. — …но я не слишком что-то понял… — под конец рассказа глубоко вздыхает Шинономе, словно он только что читал битбокс вместо истории дня. Тойя нехотя поднимает голову, чтобы уткнуться ею в ладонь. — Я не хочу об этом сейчас думать, — прячет своё смущение, потирая щёку, пока Акито цокает языком, невольно усмехаясь. Он тоже. И вообще просто хочется, чтобы это всё закончилось само. Как и началось. — Как думаешь, — продолжает Тойя, немного помявшись. Акито поворачивает голову и натыкается на слегка потухший взгляд напарника. — Когда мы выберемся отсюда, мы будем друг друга помнить? Акито теряется в словах, не найдя нужных для ответа. Он не знал. Понятия не имел, да и вообще об этом не задумывался, но… …он бы очень не хотел забывать Тойю. — Не знаю, — резко выдыхает он, на что слышит такой же вздох сбоку. — Не проверим — не узнаем, но… Он, кряхтя, поднимается и отряхивает себя. Поворачивается к Тойе и протягивает руку, так усердно улыбаясь, как это возможно на его стадии поехавшего рассудка. А у Тойи сбивается дыхание от картины перед ним. В свете одиноко стоящего рядом фонаря Акито выглядит ещё более ярко, недосягаемо. Волшебно, до ноющей боли в животе. — …Но сначала нам нужно выбраться отсюда, — принимает руку помощи Аояги и почему-то не хочет её отпускать. А Акито продолжает улыбаться устало, вымученно, не по-настоящему. Потому что это давно стало его обязанностью, ведь на кону всё ещё его — и не только — жизнь, вот только желание бороться ощущается всё тусклее и тусклее, оседая в горле горьким осадком обиды и усталости. Нет улыбки — нет приятных эмоций Тойи — нет пути к выходу, столь простая политика сидит в горле Шинономе плотным комом. Акито устал, потому что он хочет радовать друга по-настоящему, как он хочет, а не жертвуя разболевшейся головой и не-теми эмоциями. Ведь чем дальше, тем сложнее. Сложнее структура парадокса, сложнее нахождение здесь, сложнее актёрская игра. Парень полагает, что осталось совсем немного, прежде чем произойдёт что-то, о чём он сильно пожалеет, ведь под напором стресса, возложившегося на их плечи, от парадокса Акито просто-напросто треснет. Сломается по кусочкам, как излюбленная керамическая чашка Эны. Но сейчас он всего лишь стоит перед своим другом, партнёром-по-несчастью, и глупо улыбается, смотря в глаза напротив, переливающихся под светом уличного фонаря, и в груди вязко теплеет. Слишком поздно что-то делать, Акито, ты потерян. И всё это продолжается снова. Не-те чувства и мысли при виде друг друга, странные желания, стена смущения и запретов. Акито сходится на мысли, что это всё неправильно.

Тойя сводится к мысли, что его не поймут.

Пока не наступает тот день. День, который Шинономе усиленно держал в голове, ударил его по ней же своим весом. Акито в большинстве случаев забывает обиды очень скоро, когда она ещё не успевает засесть в груди тяжким грузом и оттянуть жизнь в прошлое. Считает слишком низким с его стороны — обижаться на что-то, что обычно оказывалось мелочью, ни на что не повлиявшую в его жизни, и что обижаются только слабохарактерные, коим Акито себя, конечно же, не считает. Но тогда он совсем не понимает себя, когда во второй раз стоит перед своими бывшими напарниками, тупо пялясь в пол и снова выслушивая их ядовитые, настоявшиеся со временем слова. — Акито! Что произошло?... — трясёт за плечо своего друга Тойя, уже безо всякого самообладания, пытаясь добиться ответа, но Акито просто молчит, хоть и невольно. Слова плотно засели в горле, не спеша выходить наружу, а глаза так упорно избегают встречи с двумя родными кристалликами напротив. Акито сейчас можно сравнить с упрямым ребёнком, не сознающимся в причастности кражи конфет. Акито слишком поздно осознаёт, когда его кулак встречается с лицом одного из парней, и тот падает на пол, схватившись ладонью за нос. Акито передёргивает, словно окатывает ледяной водой с ног до головы. Этого не было в реальном течении времени. Перед Акито — лицо Тойи. Плотно сжатые губы, дымчатые глаза, наполненные искренним беспокойством и серьёзностью и маленькая родинка под левым глазом. Привычный, родной Тойя. Только вот у Шинономе вид не прежний. Акито в следующий момент тоже прилетает по носу, но уже от второго парня, да так, что он чувствует жидкость, стекающую от носа к губе. Глаза яростно метаются от одного юноши к другому, что уже не были настроены так грубо, как жалкую минуту назад. Глаза в ярости, но всё остальное застыло, прилипло к полу и не двигается, как бы Акито не хотелось. Потому что а если это всё правда? — Сейчас сбегаю, у кого-нибудь должны быть салфетки… — нервозно суетится Аояги, по всей видимости бросив попытки добиться дельного ответа, пока Акито продолжает позволять огромному потоку крови из его носа стекать по губам, капая на футболу, штаны, крупными каплями падать на асфальт. Может, он действительно плохой лидер?.. — Мы не сможем обогнать «RAD WEEKEND», пока ты, Акито, ничего не делаешь для этого. Почему мы работаем над музыкой, а ты нет?!.. …плохой друг? — Чёрт Акито, как же много крови натекло… …плохой человек? — Ты — отстой, Акито! — Заткнитесь! — внезапно процеживает сквозь зубы Акито, отстраняясь в сторону и опираясь плечом о кирпичную стену. Голова ходит кругом, а в глазах темно, словно сознание самостоятельно выключило ему свет. Вот тебе и поговорил. Вот тебе и изменил ход событий. Вот тебе и вернул свою команду. Всё же, как бы ни был готов Акито встретиться лицом к лицу с неприязнью во второй раз, получил он по себе также, как и в первый, и от этого осознания совесть бьёт под дых. И в глазах противно и очень предательски щиплет. — Акито… — слышит от тихий зов рядом, и в глаза бросается Тойя с насквозь окровавленной салфеткой в руках. Его глаза бегают по лицу Акито, с открытой обеспокоенностью смотря на него. В его груди грубо царапает неприятное чувство вины, в то время как тот пытается успокоить бешеный ритм сердца. — Т-тойя… И садится, поджимая колени к груди и шумно, клочками, выдыхая. Из носа продолжает течь кровь, однако теперь это точно волнует его меньше всего. Акито считает, что обида — слишком роскошная слабость для него. Поэтому ему просто жаль. Жаль, что всё это время ненароком подводил свою небольшую, но когда-то сплочённую музыкальную группу, благодаря которой все трое достигли хорошей репутации и успеха на пути превосхождения «RAD WEEKEND». Жаль, что он плохой брат для Эны, который поддержал её столько раз за свою жизнь, что по пальцам можно пересчитать. Жаль, что Тойе приходиться торчать с ним в этой чёртовой перекрученной ленте один на один. Это всё такое жалкое. Жалкое, как и сам Акито. Сейчас он ощущает себя таким маленьким в этом мире, свернувшись калачиком и желая спрятаться где-то далеко-далеко, чтобы его никто не нашёл и не стал донимать вопросами, советами, наставлениями. Однако с Тойей это острое желание смягчается, якобы сжалясь над парнем. Колючая горесть подбирается к горлу, оседая липким комом внутри, и Акито судорожно вздыхает. Из липкого комка выглядывает знакомое, но давно позабытое чувство стыда, стыда перед другом, что сейчас лицезреет его таким… треснутым. Треснутым прямо посреди груди. Ведь Шинономе Акито никогда не ломается. — Акито, подними голову… — всё же удаётся достучаться до товарища, и Тойя ошарашенно уставляется на лицо Шинономе, пока на лице того ползёт кривая дрожащая улыбка. — Прости, — и глупо улыбается расфокусировав взгляд. У Аояги внутри сердце сильно-сильно бьётся, больно ударяя. — Это ты прости, — он вздыхает, на что получает вопросительный взгляд Шинономе. — Мне следовало быть повнимательнее к тебе… Мгх, я всё-таки оказался бесполезным… Слова пулей вбиваются в голову Акито, спуская крючок накипевших в нём слов. В следующую секунду Тойя хватается за горящую щёку холодной ладонью, не сделав ни одного движения головой, пока его взгляд становится до мурашек ледяным. Акито щурится, сжимая руку в кулак и опускает её. О, боги. — Не смей говорить, что ты бесполезен! Слышишь?! Не смей! — Акито хватает другой рукой Тойю за грудки, заставляя того издать удивлённый вдох. — Если ты действительно мне помогаешь, то тогда будь добр, пожалей меня и мои нервы, когда я пытаюсь доказать тебе, что это не так! Тот застывает, пожалуй, впервые слыша повышенный на себя голос Акито. В груди оседает ноющее чувство нарастающей обиды, обжигая изнутри ледяным пламенем. — Ты врёшь. Молчание и разочарованный вздох. –Ты бы не пытался доказать мне обратное, если бы доверял мне. Акито теряется, чем и пользуется Тойя, вырываясь из крепкой хватки парня. Акито растерянно бегает глазами по лицу Тойи, пытаясь найти какой-нибудь смысл в его словах, однако серые глаза отдают холодным металлом. Тойя ставит руки в боки, и Акито на миг теряет дар речи, когда замечает, как цвет глаз Тойи словно теряют прежнюю теплоту. — Чего? С чего бы я тебе не доверял? Тойя, мы буквально единственные застрявшие здесь люди, было бы глупо не доверять кому-то… — Именно, Акито, глупо! Поэтому ты и… глупец, — пока у Акито в груди утихает пыл, Тойя наоборот, загорается, однако, спустя секунды, тоже пытается успокоиться. — А с чего бы ты скрывал свои чувства? У нас на них весь парадокс так-то держится! — Ты о чём… Тойя скрещивает руки на груди, с прищуром смотря на Акито. Брови сводятся к переносице, а нос забавно морщится, однако сейчас ни то, ни другое не отвлекает Акито, как в другое время. — Если ты думаешь, что я не желаю помогать тебе, то ты ошибаешься. К чему весь театр одного актёра и мученика, когда вечно красноречивый Шинономе Акито даже не может поделиться своими проблемами с его… с единственным человеком, кто может его выслушать? Акито хлопает ресницами, пытаясь понять, что, чёрт возьми, происходит. — Да потому что я не хочу терять тебя, идиот! - взрывается Шинономе, стиснув зубы. — Я не знаю, как доказать тебе обратное, что ты важен и ценен мне здесь и в это время! Но если понадобится, я покажу тебе это, если ты сам этого не видишь… — сквозь зубы процеживает Акито, словно острыми осколками стреляя из своих глаз. В груди противно воют невысказанные тёплые чувства извинений, что нуждаются быть услышанными, как минимум за бесцеремонную пощёчину, но Акито словно рукой откидывает их, швыряет в стену своей грудной клетки. Не сейчас, не время. Да кто Тойя вообще такой, чтобы Акито извинялся перед ним за свою же невнимательность и неуверенность. Это же игра над его чувствами. Впрочем, как и над чувствами Тойи. — Я не собираюсь с тобой драться, Акито, — тихо, но жёстко отрезает Аояги, словно проходят по воздуху острым клинком, что заставляет юношу замолчать на полуслове. На миг становится стыдно, а позже и недовольство растекается горькой лужицей в груди. Акито потупляет взгляд, на миг возвращаясь к прошлым мыслям, даже не замечая, как Тойя разворачивается, направляясь к выходу на улицу, оставляя позади Акито. — Ты… обещал мне, что мы будем честны друг другу. Горечь подползает всё ближе к горлу, перекрывая проход словам, навёрстываясь на глаза чем-то влажным. И Акито давится этой горечью, не в силах сказать что-либо, потому что Тойя прав. Он, безусловно, прав. И в воспоминаниях всплывает неуверенное, но такое доверчивое лицо Тойи, свои громко сказанные слова, договорённый удар кулаками… Но тогда всё только начиналось. Просто нечего было портить. А сейчас Акито стоит перед тем, кого хотел задеть и подвести меньше всего в своей жизни. Перед тем, к кому он впервые почувствовал столь странное тепло в груди, и кто действительно может его поменять Это же всё игра, не так ли? Тойя здесь существует просто, чтобы Акито выбрался из своего проклятья. Вроде бы всё просто: радуй «божество» — ох, Акито всё ещё помнит это прозвище Тойи — очищай мир от серых тонов, облегчай себе же поиски точки невозврата. Вдруг, Тойи вообще не существует в реальном мире, и тогда к чему вся эта привязанность? Тогда отчего же в груди скребётся ядовитыми лезвиями? Почему же чувства настоящие? Это же так неправильно — испытывать чувства к кому-то из-за долга? И на этот раз Акито не может сказать, что ему плевать на это. Совесть гложет, давит на его плечи, ведь так нельзя. И до Акито наконец доходит целесообразное объяснение пряток своих чувств. Просто потому что это всё игра. Ненастоящее. Фальшивое. Однако в груди болит по-настоящему. — Тойя. Акито — человек риска. Чего стоят многочисленные драки, соревнования за первые места и прочие детские проказы. Любит чувство нарастающего адреналина в груди, что цепляется за тело изнутри, вызывая воодушевлённую, не сходящую с лица улыбку, покалывание на кончиках пальцев и желание делать так снова, и снова, и снова. Но сейчас — это неправильно. «Ни время, ни происходящее, ни само нахождение их обоих здесь, ни Тойя, ни чувства Акито.» Сейчас риск настолько остр, что одним неловким движением можно проткнуть дыру в человеке. Или в ленте. — Я не просто не хочу тебя терять. Если бы не ты, я бы бросил попытки выбраться отсюда, и давно смирился. Я помню твой вопрос. На который я тоже не знаю ответа. И я всё ещё не знаю, будем ли мы помнить друг друга после всего этого… — Акито… В глазах выступают еле заметные хрустальные капельки, что так отчаянно пытаются быть незаметными за неумелыми красноречиями Шинономе, а голос норовит сорваться на отчаянный крик. Парень вздыхает, сжимая все свои оставшиеся силы в кулак. — И если мы никогда не встретимся в реальном мире, то я готов остаться здесь! Тойя даже не дышит на последних услышанных словах, уставившись на Акито словно наполненными ужасом глазами. Шинономе же в свою очередь, потеряв часть сил, припадает к стене плечом, ощущая грузную боль в голове и помутнение в глазах, но это подождёт. Пауза затягивается, становясь всё более невыносимой и тяжёлой. Мысли беспорядочно мечутся в голове, пока Тойя, нахмурив брови, сжимает кулаки. — Акито, это… это было довольно-таки… откровенно, но ты… аргх, тебе точно прилетело не так слабо, как мы подумали? — юноша неловко переводит тему, всё ещё заминаясь в словах, но Акито пустым взглядом таращится на Тойю, отводящего глаза в сторону, прикусывающего губу и чувствующего всё напряжение в затылке. В конце-концов, Аояги вздыхает, сокращая между ними дистанцию. Акито почти не дышит. Шинономе прошибает током, подобно молнии средь бела дня. В груди противно завывает при виде недоверчивого лица Тойи, что Акито чуть не сгибается пополам — всего лишь наклоняет вниз голову. Нечего притворяться, когда ты сам уже выпалил всю правду. Акито не свойственно обижаться. Но сейчас обида насквозь прожигает в нём дыру несправедливости и жестокости. Но на лицо возвращается всё та же глупая и трясущаяся улыбка. Аояги хлопает глазами, поджимая губы в тонкую линию. Открывает рот, дабы сказать что-нибудь — наружу выходят только несвязные слоги. Акито ухмыляется наблюдая за покрасневшими ушами Тойи — как всегда скромен. — Не нужно слов, я пойму, если… я не оправдал твои ожидания, — треск где-то под рёбрами, казалось, слышала весь концертный холл. — Тебе, вероятно, не повезло с напарником, но такое бывает… Так бывает, когда… когда людям не суждено р-работать вместе, Тойя. И снова треск. Удивительно, как столь сложные слова слетает с языка как ранние осенние листья, пока в груди горит целый костёр, сжигая все чувства, в надежде, что они сами пропадут. — Акито… Тойя поворачивает голову и смотрит в глаза Акито, что находятся столь близко. Закатное солнце играет в пастельно-зелёных глазах, отражаясь в них маленькими бликами кристальных слёз. Растрёпанные рыжие волосы так и норовят прикрыть эти два ярких драгоценных камня, и Аояги теряется в них. Заблуждается в этой полевой мягкой траве чужих глаз, и в голове что-то щёлкает. А в груди — обрывается и с грохотом падает. Следующий треск под рёбрами происходит когда Тойя разворачивается и молча удаляется. Он просто ушёл. Ушёл вместе со всякими надеждами. И Акито не чувствует себя как в стереотипных дорамах, когда сердце разбивается на тысячи осколков, принося неимоверную боль. Он не чувствует ничего. Из него будто высосали все органы, мысли, чувства, оставив лишь оболочку с рыжими волосами, зелёными глазами, кровоточащим носом, но без надежд на будущее. Потому что он сам его только что упустил, подобно кристальному песку меж пальцев. Пожалуй, теперь что-либо уже наверняка потеряло смысл, чего уж говорить о борьбе с самой нематерией. Акито, кажется, не заглядывал на часы уже очень долгое время, потеряв счёт в минутах настолько, что с трудом мог понять своё нахождение в пространстве. Ничего не болело, ничего не мешало, ничего не происходило кроме бесконечных дежавю, но на это уже было плевать. Сказав сестре и отцу, что остаётся дома из-за плохого самочувствия, отсутствия уроков — его дражайшие члены семьи всё равно не горят желанием знать расписание их младшего сына и брата — да и просто из-за нежелания куда-либо идти, Акито думает, что легко отделается от назойливых мыслей, как и всегда. Это обычно не занимало так много времени, всего лишь пару дней, несколько часов игры в различные и, зачастую, первые попавшиеся компьютерные игры — иногда даже подряд, и всё вставало на свои места, как и Акито «вставал на ноги» и был в порядке. Однако сейчас это казалось труднее. Намного труднее. Кажется, он изучил весь потолок вдоль и поперёк, почти починил окно — самостоятельно! — и, святая Хатсуне, чуть не начал делать домашние задания за какие-то случайные уроки и дни. Акито кратко смеётся — что не начать делать, чтобы не высовываться из дома. А мысли, а мысли-то, наконец, перестают нагнетать. Казалось, они лишь создают затишье, однако бури что-то не видать. Кажись, она уже прошлась по Акито, перемолов его кости в труху, а надежды, некогда плотно засевшие в груди — сожжены дотла. И ничего нет. Это «ничего» снова отдаёт гулким эхом в груди, однако уже ни на что не побуждает, лишь отзываясь лёгкой дрожью где-то в коленях. И находя себя за какими-то сильно повседневными занятиями, Акито продолжает задавать себе один и тот же вопрос, цикличный, как эта временная лента. А правильно ли он поступил? Сначала он отрицал все содеянное, и носу не высовывая из своей комнаты и боясь делать что-либо. В том числе и выходить на улице, в страхе попасть на глаза ему. И это было не сколько стыдно, что Тойе, наверняка, противно от мысли, что Шинономе оказался таким, сколько было тошно от принятия того, что это всё происходит на самом деле. Они с Тойей — единственные пленники злосчастного парадокса, понимающие друг друга. И именно к этому пленнику Акито впервые почувствовал что-то. Смешно. Однако со временем ему стало просто-напросто плевать. Чувство смирения пустило свои корни в сердце Акито, из-за чего зачастую даже какие-то непринуждённые эмоции выскакивают на лице при мыслях о манящих дымчатых глазах и тонкой улыбке. В груди с течением времени утихает адреналин, заставляющий сердце периодически вздрагивать в конвульсиях, а сам Акито выглядит более серо. Он не раз замечал на себе многозадачные взгляды Эны и даже, кажется, уловил в них нотки сочувствия и искреннего беспокойства, однако Акито привычно отнекивался, колко язвя. Однако чутьё старшей Шинономе навострено получше острых выражений с языка Акито, и подмечает что-то неладное, что её братишка отказывается говорить. Не подпускает к себе. И Эна лишь вздыхает, возвращаясь к своим делам и раздумьям над столь резким помрачением своего братца. А Акито, в свою очередь, пытается настроить себя на прежнюю линию жизни. Но не замечает, как он перестаёт различать то, что он чувствует, и не по отношению к Тойе, как это было раньше. Отныне в груди теплится что-то, что пленит сознание Акито под своим боком, давая тому на блюдечке запретный плод… …столь ядовитую свободу. От неё подкашиваются ноги и иногда не хватает дыхания, но Акито вымученно улыбается себе в зеркале в ванной: «Так будет лучше». Так будет лучше и для Тойи, думает Шинономе, проводя пальцами по своей щеке на стекле. Будет лучше, если эти неправильные чувства увянут, словно сказочная роза под стеклянным куполом, и вовсе исчезнут. Тогда, возможно, Тойя сможет принять его и общаться как раньше, но такого не может быть. И Акито понимает, с горестью подбирая с земли выпавшую из столь молниеносной цепочки размышлений мысль. «Это невозможно.» Малая часть оставшихся чувств терзают сильнее, чем весь поток симпатии за всё это время. Оттягивает назад, давая ложные надежды на божественную милость со стороны Аояги, однако рука предательски одёрнулась, остановившись на полпути к телефону, на экране которого в очередной раз высветились сообщения от Тойи, ни одно из которых Шинономе ни разу не прочитал, сколько бы их не было за три дня. И тогда очередное осознание окатывает с головой, заставляя закричать в подушку. «Это всё ещё невозможно.» Но Акито на то и «прирождённый лидер», чтобы делать невозможное возможным. И он готов терпеть жгучие жалкие остатки привязанности в груди, пока внутренние, невышедшие наружу слёзы не потушат их. Ради них. Ради Тойи. Остаётся лишь адаптироваться к новому течению жизни и смиренно ждать своего конца света, что наступит медленно, тянувшись настолько томно, что Акито, вероятно, ещё несколько раз пожалеет о своём решении, однако это всё будет когда-то потом. Акито с глазами полными мокрой уверенности запускает руку в свои волосы, ухмыляясь трясущимися губами. — …но я одолею временной парадокс, — шёпотом искажает текст Акито, скрывая подступающие запретные слёзы слабости рукой, словно отворачиваясь от всего мира, ведь он не должен видеть. «Да хоть умрём, но мы одолеем RAD WEEKEND!» — Акито! К тебе там… друг? С каких пор к тебе вообще друзья ходят, ты!.. — внезапно прерывает поток мыслей очередного-старого-дня ниоткуда взявшийся приглушённый голос Эны, по-обычному громкий и раздражённый, заставляя Шинономе младшего вздрогнуть, будучи накрытым оранжевым пледом. Акито бурчит под нос, будучи смущённо напуганным простыми возгласами его сестры, и отворачивает обратно взгляд на монитор, где минуту до этого проходил очередной уровень какой-то файтинговой игры, но его словно парализует. Сердце пропускает пару ударов, глаза округляются, а рука словно лёд замирает на мышке. Кто-кто пришёл? К Акито за всю его жизнь приходили столько раз, что юноша отчётливо помнит цифру "один", и то по делу. В этой ситуации — как и в большинстве других — брат и сестра Шинономе отличались: в то время как Акито словно каменная стена охранял своё жилище — или же его комнату, Эна водила к себе подружек чуть ли не каждую неделю. И всеми субботними вечерами напролёт Акито с недовольным лицом слушал женский смех, шуршание пачек с печеньем и иногда музыку. Не сказать, что парень завидовал сестре в такие моменты — всегда скрывал это за раздражительными вздохами и закатанными глазами — но быть одному было полезно. Лишний раз отдохнуть и набраться сил перед очередным выступлением у Акито никогда не получалось в компании. Но сейчас не был ни канун выступления, ни договорённости о ночёвке, а значит это мог быть только один человек, которого Акито сейчас очень сильно отрицает в голове. В ней же и мысль, что ну не может быть, чтобы он пришёл к Акито, а если и пришёл, то чтобы отомстить за тот удар вдвое сильнее другим. Шинономе готов. А может и нет. Ведь он всё ещё сидит, вжавшись в кресло, надеясь, что небольшое покрывало из его детства послужит хорошим щитом от всех и всего на свете, или, по крайней мере, сделает всё вокруг нереальностью, чьей-то фантазией и выдумкой. Однако шаги за дверью, недовольное ворчание Эны и — ох — тот самый голос, что Акито не слышал уже несколько дней. Казалось, Акито стоит пребывать в волнении перед тем, с кем он не контактировал непривычное для себя же время. И так и есть, внутри Акито словно разгорается целое ледяное пламя, заставляя руки и колени мелко подрагивать, выступает пот на висках, и сбивается дыхание, впуская необходимый воздух через раз, но тело всё равно не слушается. За этой паникой он пропускает мимо ушей гул шагов, медленное, словно неуверенное открывание двери, не заметил лучик света, просочившийся в его тёмную комнату. И Акито чувствует, каждой частичкой своего тела чувствует чужое присутствие сзади и горестно жмурится. Теперь точно конец. Акито не боится выражать свои чувства всему миру, поворачиваясь к нему лицом. Акито не боится каких-то слов, даже если они ранят до глубины души. Акито боится не справиться с собой. В такие моменты в голове всплывали не самые приятные сцены незначительных ссор с Эной, отцом, его товарищами, перед глазами проплывали моменты Акито, что бесцеремонно плевался ядом во все стороны, не заботясь ни о чьих чувствах, а виски ныли от осознания, сколько ударов потерпели кулаки Акито. И после — некогда — очередного удара, который пришёлся в плечо своей старшей сестры, юноша приходит к умозаключению номер два в своей жизни. Он не умеет держать себя в руках; поэтому учится предугадывать, чувствовать людей вокруг, пусть даже и волей-неволей. И сейчас Акито чем-то чувствует, что что-то случится, и не очень хорошее. — Акито. Несмотря на общую осведомлённость, под напором серых глаз плечи Акито предательски вздрагивают. Парень сухо молчит, не находя подходящих слов для этой ситуации, пытаясь состроить уж слишком сосредоточенный взгляд на монитор. И, кажется, он готов ко всему... Вот только сего уж Акито точно не ожидал — так это резкого разворота своего кресла на все сто восемьдесят. Рука продолжает держать мышку, но уже в воздухе, пока зелёные глаза таращатся на лицо напротив. В горле противно сушит, перекрывая доступ к воздуху, пока ритм сердца учащается в два раза. Тойя неожиданно ставит обе руки на подлокотники кресла, заключая Акито в своеобразную тюрьму, из которой так просто не выбраться. Но Акито и не пытается, предпочитая такое расположение: перед столь очаровательным парнем, с хмурым выражением лица, такими же холодными глазами и тонкими губами. Как жаль, что глаза такие холодные, а выражение лица хмурое. Снова дело рук Акито, правда? — Ты не отвечал мне четыре дня! — отчеканивает слова Аояги, словно ставя Шинономе перед фактом. Акито глупо хлопает ресницами, перед тем как изобразить на лице липоватую улыбку. — Да. — Что «да»?! Акито, я… — Акито наблюдает, как хватка пальцев на подлокотниках усиливается, и парень сглатывает. Если так подумать, Шинономе ещё не видел Тойю в гневе… — Акито, я волновался. Ты с чего удумал меня игнорировать? А тот молчит, откровенно любуясь Тойей. Как различные эмоции играют на его лице, как ему это идёт. Когда брови изгибаются в вопросе или сводятся к переносице, как глаза смущённо щурятся, как на губах налегает нежная улыбка. Как Тойя прекрасен. — Я признателен тебе, Тойя, — «просыпается» Акито, невозмутимо качая головой. — Возможно, прозвучит глупо, но я не смог придумать достойнее себе наказания за… «Неподготовленная» — Акито думал над ней каждый божий вечер перед сном — речь прерывается щелчком длинных пальцев Тойи по лбу Акито. Тот ойкает, непонимающими глазами смотрит на Аояги, а на лице его — сбитая с толку растерянность. Тойя про себя улыбается, хоть не выглядит задорно, как был сделан щелбан, но его выражение лица явно смягчилось. Вероятно, милая реакция Акито на подобные действия до сих пор отзывается теплом у него в груди, однако парень пытается сохранить спокойствие, хоть и вид парня перед ним мог вызвать только смущённый смех. — А дать мне сказать ты не придумал? — наклоняет голову Тойя. Акито потупляет взгляд. — Но ты. — «же сам ушёл» остаётся невысказанным, как только Акито чувствует изменение чужого взгляда на «я и так знаю». Вместо этого Шинономе лишь поджимает губы, всё ещё не понимая, что от него хотят. Разве не сказать чего-то похуже или просто побить? Тойя приклоняет голову и вздыхает. В голове всплывает та сцена несколько дней назад, и в груди сжимается неприятный комок. Аояги понимает, как, возможно, мерзко чувствовал себя его друг всё это время, и как же страшно говорить правду. Однако парень поджимает губы, поднимая голову с раскачивающимся выражением лица. — Спасибо, что дождался, Акито. Я… мне стыдно, что тогда я сбежал, я не подумал о тебе, но пойми… ты тоже… вывалил на меня слишком много информации тогда, и я растерялся… — Аояги пытается говорить слаженно, однако слова неопределёнными кусками выходят из его рта, и он нервно сглатывает, чувствуя дрожь в локтях. Сложно. Сложнее, чем представлял себе Тойя. — Я не знал, что сказать, но… — внутри Акито всё замирает. В предвкушении, в волнении и в восхищении. И Тойя выдыхает, смотря прямо в глаза. Почти неслышно, словно бы он говорил это маленькой пугливому существу, одними губами. - Мне сложно понять и выразить свои чувства, но... благодаря тебе я сейчас здесь, и даже не знаю, где бы мог быть, если бы не ты, Акито, - на лицо Аояги наползает дрожащая улыбка. - Ты вытащил меня из тьмы, и после этого ты думаешь, что я тебя оставлю позади? - Тойя ненароком касается руки Акито своей, но одёрнуть не смеет. - Что бы не произошло, и что бы ты... мы не чувствовали, я готов... быть рядом с тобой и вытянуть тебя также, как и ты тогда - меня. Но... для этого мне нужен ты сам, Акито... п-пожалуйста. "Пожалуйста, прими меня такого".

"Как не принять, когда я и сам такой...".

У Акито щиплет глаза — не зря предвидел что-то нехорошее. Прекрасное. Шинономе неспешно встаёт с кресла, ощущая затёкшие колени и спину. Аояги смотрит, растерянно отходит и в наплывшей липоватой уверенности щурит глаза на парня напротив. Акито смотрит на него секунду, две. А позже и прижимает его к себе, положив руки на спину. Аояги ахает, на миг потерявшись, но в следующий моменты обхватывает шею Акито, устраивая обоих в простые объятия. Казалось, это то, чего не хватало каждому, ведь в груди у обоих сейчас расцветает невероятное чувство уюта и комфорта. Тойя неловко касается рукой растрёпанных рыжих волос — к неправильному первому впечатлению — мягких, и будто расплавляется в чужих руках, в то время, как Акито еле заметно трясётся. Руки крепко сжимают рубашку Аояги на спине, словно не веря, что это всё происходит взаправду. Он слышит равномерное дыхание Тойи и слегка изменившееся биение сердца. Парень ощущается в руках Акито расслабленным и наконец-то спокойным, не будучи растерзанным внутренними противоречивыми чувствами. А Шинономе в это время пытается не разрыдаться — жалко, устало, а очень хочется; всё ещё не веря в реальность происходящего, с чувством неописуемого облегчения и выполненного долга Акито с агрессивным настроем сопит в плечо Аояги, пытаясь сдержать подступающие слёзы. Просто не вериться в это совпадение, в это стечение обстоятельств, в эти взаимные чувства. И глаза продолжают противно щипать, пока предательская солёная вода не начинает литься из глаз, сопровождаясь жалкими всхлипами, эхом разносящимися по комнате. Тойя лишь крепче сжимает Акито в руках, пока Шинономе бормочет слепые извинения куда-то в уже мокрый участок кофты на плече Аояги. В конце-концов Акито окончательно сдаётся, и всхлипы перетекают в тихие рыдания и трясущиеся плечи. Тойя горько смотрит перед собой, не зная что чувствовать, и что именно вызвало в напарнике такую реакцию. Может, это было слишком резко?.. Но все мысли потом. Сейчас только они есть друг у друга, и они — те, кто должны быть под защитой друг друга. И ничто другое не важно. Вместе — они разберутся со всем. А пока… А пока они могут позволить себе немного расслабиться. Акито смотрит на Тойю, а на лице его — яркая-яркая улыбка, что Тойя ненароком на миг перестаёт дышать. Слёзы размазанными кристалликами остались на щеках Шинономе после неудачной попытки их стереть, но закрывает глаза на это, как можно нежнее прислонив их лбы вместе. Дыхание всё ещё сбитое, но Аояги слышит — чувствует — Акито смеётся. Смеётся редко, на выдохе, словно просто местами усмехаясь, но Тойя поднимает уголки губ в ответ и прикрывает глаза, пока в груди расплывается приятное и, на этот раз, правильное чувство. Хриплое «спасибо» раздаётся в остальной тишине комнаты, потому что другие слова просто излишни. И некогда запретное желание Акито ненужным звеном отпадает от цикла, заменяясь тем, чего он жаждал всё это время. Проводить время вместе давало обоим необъяснимое наслаждение и, казалось, уход в другую реальность. В какой-то момент все проблемы, весь цикл ушёл на второй план, дав свободу двум подросткам, так несправедливо попавшим под горячую руку судьбы. Вечные разговоры об актуальных проблемах, их решениях и всего прочего, того, о чём они оба уже очень сильно устали говорить, заменились простыми разговорами ни о чём, и одновременно обо всём. До поры до времени после взаимного признания своих необычайно тёплых чувств Акито, несмотря на то, что это было ему несвойственно, почувствовал себя отстранённо и даже робко рядом с Тойей, однако тому он приписал предельно понятное объяснение. Не хотелось терять его, не хотелось снова очутиться в тёмном плену и испытывать горький вкус одиночества. Тойя для него — глоток свежего воздуха, столь необходимый в этом душном царстве тьмы. И его было много, так, что сердце вспыхивало каждый раз при виде чужих выразительных глаз, мягких губ, нежных рук на своём теле, при звучании бархатистого голоса, покрасневших щёк, глухих смешков и так да-ле-е. А самое главное то, что у Акито есть только он. И никого больше не было, а значит такой исход был одной из тех предначертанный судьбой линий, выведенных в груди парней. И в какой-то момент весь временной цикл напрочь забывается, на его место приходит последнее желание перед медленной казнью обречённых, блаженное чарующее смирение и бесцеремонное любопытство смертных. И Тойя с этим самым любопытством в глазах впускает Акито в своё жилище, свой внутренний мир — в отличие от Акито, который ярок и открыт с большинством своих знакомых — словно отворяя дверцу какой-то сокровенной частички себя. Позволяет взглянуть, потрогать, пытается попробовать ощутить себя, тая в чужих руках, подобно снегу на ладони. Слепо следуя слащавому чувству в груди, протягивает руки вверх и тянется, норовя достать звезду с неба и разделить её сияние с ним. Тем, кто поймает Тойю, когда он оступится. Проследит за ним мягким ярко-зелёным взглядом и скромно коснётся губами щеки — совсем отлично от привычного ему Акито: яркого, буйного, с пылающими глазами отстаивающего свои интересы и громкого. Однако, признаёт с полуулыбкой Аояги, такой Акито — заботливый и внимательный к мелочам — очень приятное открытие. Хотя, рыжая макушка манит к себе в любом обличии. И Тойя продолжит ей открываться, также, как и Акито — медленно, не спеша и неумело. Как Акито вдруг осеняет: Всё становится слишком хорошо. Запретный плод сладок, вспоминает он, как и временном парадоксе, который никуда не делся, а лишь продолжил свой обратный ход, однако кому уже есть до него дело? Когда в своих руках Шинономе держит того, с кем принятие и прощение судебной ошибки над ним покажется благодатью. И как сможет — посмеет — Акито выбраться оттуда, где не будет Тойи? Где не будет того, к кому усиленно стремился и что переборол ради него. И Акито не жалко, отнюдь, он готов уделить оставшееся у них время Тойе по полной, напевать незамысловатые песни и обниматься днями напролёт. Следить за каждый движением своего партнёра, запоминать глазами изящность его рук, бледность лица, холодок глаз, никак не исчерпавших своей пленительности и глубины. И потому он делал всё, что сам считал нужным, чтобы Тойя продолжал его любить, из чего и продолжалось его исследование этого божества, спустившегося к нему в обличии столь пленительного юноши. Однако, чем больше Акито смотрел, изучал, тем больше в груди расцветал бутон сомнений насчёт его признанного парня. Смущают его привычки Аояги поначалу прятать что-то перед кем-то незнакомым, осекаться в словах, даже при правильных ответах, и это порождало волну сомнения и чистого беспокойства А Тойя теряется в своих словах, когда понимает, что не может сказать, почему он так делает. Каждый раз он осекается на полуслове, заставляя Акито вопросительно поднять бровь, а в груди что-то горько царапает. Корит за ложь и сокрытие, когда ранее сам призывал Шинономе открыто выражать свои эмоции и ничего не утаивать. Из-за этого становится стыдно. И чтобы загладить свою вину, показать, что он не утаивает что-то ещё, приглашает Акито к себе домой. Шинономе тогда так удивился, что совсем позабыл о недавней гордости насчёт заслуженной отличной оценки по очередному нормативу на физкультуре, ненароком захлебнувшись водой. И вот он мнётся возле порога в дом Аояги, у которого прежде бывал - провожал Тойю по вечерам, однако дальше заходить было нельзя из-за каких-то обстоятельств - парень не вдавался в подробности, понимая, что его партнёр сам расскажет, если захочет. Но сейчас Акито проходит дальше по блестяще чистому полу, глаза бегают по светлым стенам, а в животе противно крутит от атмосферы в квартире. Леденящий плиточный пол сменяется махровым ковром в гостиной, и Акито останавливается, озираясь во все стороны. Помещение выглядит идеально чистым. Акито невольно ёжится: в его комнате всегда царит беспорядок — такой, какой Акито привычен, ведь это доставляло ему чувство свободы и некой правильности. Здесь же парень всеми клеточками тела чувствует, как блестящие полы и стены сковывают его движения, давя на плечи. Шинономе незаметно переводит взгляд на Тойю — тот лишь проходит мимо, ведя в свою комнату, и Акито осторожно следует за парнем, словно боится потеряться в лабиринте со зверем внутри. И он закатывает глаза, беззвучно простонав, когда видит, что комната Тойи такая же. Просторная, светлая, словно пустая. Всё слишком идеально стоит на своих местах, и Шинономе задумчиво хмыкает, подмечая что-то. Это место словно выглядит знакомым. Акито не понимает что, но это помещение режет ему глаза, задевая какие-то воспоминания, тормоша их и заставляя самого юношу насторожиться. — А это моя комната, — на всякий случай поясняет Аояги, разводя руками и легко улыбаясь краешками губ. — Я не знаю, чем тут можно заняться, но… о, мы могли бы что-нибудь посмотреть вместе! — внезапно осеняет Тойю, и Акито улавливает нотки взбудораженности в чужих глазах. Пока Тойя проходится пальцами по полке с различными дисками, Шинономе вертит головой во все стороны, осматривая комнату. Тут также, как и в гостиной положен ковёр, до того мягкий и приятный, что Акито с удовольствием бы на нём и уснул. Довольно-таки большое окно, через которое в комнату попадает дневной свет. Акито бесцеремонно плюхается на кровать, на что краем уха слышит краткий смешок Тойи. Оттенок одеял на кровати, идеально заправленной, как и всё тут подходит по цвету к стенам, атмосфере квартиры, к самому хозяину комнаты. Внутренняя строгость, простота и опрятность отражаются на жилище Аояги, на что Акито невольно улыбается, переводя взгляд на двухцветную макушку своего парня, всё ещё просматривающего полку с дисками. Внезапно взгляд Акито цепляется за яркую синюю ткань, скрывающее что-то большое в углу комнаты. Что-то занимало весь угол и явно пытающееся быть незаметным для невнимательных глаз. Акито хмурится, поднимаясь с кровати, поправляя одеяла обратно — пытаясь поправить. Обернувшись на Тойю, Акито аккуратно подходит ближе, беря край ткани — пыльной на ощупь — и поднимая его. Это фортепиано. Прописные, гравированные золотом буквы переливаются на его крышке, а сам инструмент выглядит изрядно устаревшим и давно не тронутым. В голове словно срывает спусковой крючок, и картинка складывается. — Акито. Тот даже не дёргается от столь резкого тона своего партнёра, оставаясь на месте с тканью в поднятой руке, а глаза просто уставились в точку, найденную на мрачном блеске крышки фортепиано. Даже когда Акито отчётливо ощущает сзади появление Тойи и руку на плече, он не шевелится, потому что не может. — Тойя. А вот Аояги поднимает брови, слыша отрешённый голос Шинономе. Повернувшись, Акито глазами полными неясной осознанности смотрит на Тойю, указывая пальцем в сторону. — Это твоё? Тойя теряется на полуслове, забывая, что хотел сказать. Что Акито вообще лучше не трогать и не видеть этот горе-инструмент, что он не хочет об этом говорить, что в голову врезались не самые приятные воспоминания. Но всё это остаётся в голове, а на свет выходит только тихое: — Да. И в словах начинает терять и Акито, не зная как объяснить внезапное острое чувство у него в груди. В голове происходит огромное принятие осознания и понимание всего происходящего. Вот только почему, и как всё это устроено? — Мне нужно кое-что рассказать, — Акито не верит, что расскажет подробнее о своих кошмарах Тойе, однако он уже переплетает их пальцы вместе — от своей нервозности — и тянет обоих на кровать. Аояги с удивлённым приглушённым возгласом падает на кровать напротив Акито, лежащего на спине, уставившись в потолок. И Акито рассказывает, на этот раз — всё. Как с самого первого дня парадокса ему снятся кошмары — каждый день разные, один от другого отличающиеся по сценарию, лишь объединённые мрачностью, серостью и бесконечными тренировками игры на фортепиано. Рассказывает, как сам играть не умеет, но во сне чуть ли не виртуозно играет сложнейшие произведения. Как непонятный ему мужчина стоял над ним всё время, твердя о продолжении тренировок, о настоящей музыке. Как Акито привык к этим снам и уже просто хочет спать. Размахивая руками, словно пытаясь наглядно объяснить, Шинономе не замечает, как рассказывает о том, что квартира Аояги подозрительная. Рассказывает, что он думает. Но для подтверждения своих догадок ему нужен один помощник, лежащий у него под боком и выслушивающий Акито всё это время. Когда Шинономе поворачивает голову, натыкается на глаза словно пустого Тойи с мелко подрагивающими руками. Взгляд направлен куда-то в толстовку Акито, не в силах взглянуть на лицо напротив. Лицо рыжего тут же меняется, брови сводятся к переносице, когда пальцы аккуратно касаются щеки Аояги, словно приводя того в чувство, а другая рука чуть сильнее сжимает чужую ладонь. Тойя мелко вздрагивает, но всё-таки переводит взгляд, и перед Акито встаёт волнительная картина встревоженных серых глаз. — Ты имеешь к этому отношение, не так ли? Акито с горестью в горле прерывает напряжённую тишину, напоминая себе истинный смысл и цель разговора. Он не хочет, чтобы его догадки становились правдивыми, иначе это будет полный конец. Иначе Акито снова не остановится. Тойя отводит глаза, кусает губы и мнётся с ответом, ведь понимает — на лице всё написано, да и что-либо прятать от дражайшего ему человека просто бессмысленно, когда он сам загнал себя в угол. Не зная, почему это так важно Акито, что он завёл об этом разговор сейчас. И когда Шинономе окликает его, Тойя слышит ещё больше обеспокоенности в его голосе, и у него в груди что-то начинает гулко трястись. Он не хотел. Не хотел, чтобы Акито так пёкся о нём, как и так волновался об Аояги, защищая его от всего злого на свете. Всего лишь хотел разобраться сам, не вовлекая в это Акито и не заставляя того принимать участие в столь грязной стороне его жизни. Но план Тойи изначально был равен поражению, когда дело ведётся с Акито. Акито, настоящим лидером, внимательным к своей команде — парню — и искреннего. И Тойя вспоминает об этом, когда обе тёплые ладони Шинономе плотно прилегают к щекам. Тогда-то он и замечает холодный воздух в ладони, где недавно покоилась рука Акито, и взгляд неволей переводится на глаза напротив. Столь тёплые, с тонной неподдельной озабоченности, утопающей в них. Тойя думает, что иногда Акито трогателен. А думает, потому что утыкается лбом в грудь Шинономе в попытках скрыть подступающие слёзы сломленности под таким напористым взглядом. Акито, не медлив, раскрывает руки, и Аояги попадает в крепкие объятия, которые может организовать только младший Шинономе — единственный во всём мире. Уткнувшись носом в растрёпанные волосы, не задаёт никаких вопросов, сочтя нужным заменить такие бессмысленные слова чуть более материальными действиями, и объятия — прекрасное тому решение. Руки бережно поглаживают спину Тойи, пытаясь внушить спокойствие и чувство защищённости — здесь его никто и тронуть не посмеет. Аояги дышит прерывисто, пытаясь успокоить внезапный порыв паники, ворвавшийся в его грудь. Уже не столь больно от осознания, что Акито обо всём узнал, а от понимания всего. Но хочется быть сильнее. — Да… — Акито удивляется, когда слышит приглушённый голос где-то в районе груди. Тойя выкарабкивается из своего живого одеяла и с уверенным выражением лица — но влажными покрасневшими глазами — смотрит на Акито. — Это… всё, что ты мне рассказал напомнило мне о моём… детстве. Я учился играть классику дома, и... мужчина, что ты описал похож на моего отца... он-то и учил меня играть... Тойя не сломался, и даже, возможно, ком в его горле стал менее горьким. — Я понял, Тойя, — ненароком огрызается Акито. — Я знаю, как он тебя «учил». Он вздыхает, не скрывая раздражения в голосе. Голову раздирают недоумения и множество вопросов. И все, почему-то были не по той теме. «У Тойи всё хорошо со здоровьем? Он хоть иногда выходил гулять во время уроков? Отец когда-нибудь отходил от него вообще? Почему он такой?»

…и многого другого.

И все вопросы вызывали у Акито злость и чувство отвращения к человеку, что приходит к нему во снах. Ведь Акито — отражение детства Аояги Тойи, и с этим нужно что-то делать. Чем дальше, чем взрослее будет личность Тойи в его снах, тем дольше её — временную петлю — невозможно будет предотвратить. Однако в груди заседает отягощающее чувство, когда нужно что-то сделать с Тойей. С его жизнью, помочь ему забыть то удушающее детство, что он пережил. Будучи полностью уверенным, что такого не заслуживает даже самый непослушный ребёнок — а Тойя не был таким в детстве — и что за это следует платить. И Акито во что бы то ни стало сделает это. Тойя переворачивается на спину, скрещивая руки на груди и сглатывая ком в горле. — Я не знал, что всё это могло... тебе сниться. Почему ты не сказал об этом? Акито поджимает губы. Самому бы знать. Но он всего лишь меняют позу, также оказываясь на спине. — Не думал, что это как-то связано, — хмыкает в сгиб локтя, на что получает тяжёлый вздох сбоку. Тишины вновь окутывает пространство вокруг парней, и каждый задумывается о своём. Акито — о Тойе, его детстве, вспоминает свои сны, чтобы более детально раскрыть ту или иную черту в своём парне, испытывает чувства Аояги на себе. А Тойя — всего лишь робко отворачивает голову, стараясь не думать о таком. — Что ты думаешь о своём отце? — внезапно задаёт вопрос Акито, и обрывает себя на полуслове, ведь вдруг это слишком неприятная тема для Тойи, однако тот лишь приглушённо хмыкает, спрятав глаза в сгибе локтя: – Я не знаю... И этого достаточно для Акито, который с улыбкой гладит Тойю по голове. Он всё исправит. Однако, как бы прискорбно для Шинономе это ни было, он ничего не может сделать с отцом Тойи, и не только из-за временного цикла, но и из-за себя же. Он с внутренним испугом осознаёт, что не так активен, как раньше. Что усталость тяжестью оседает на плечах, приковывая к земле, не позволяя вытянуться выше. И Тойя словно огладывается на Акито, присматривает, наблюдает за ним. Уже нет прежнего огонька в глазах. Когда они только-только стали знакомыми, Тойя частенько смотрел на два сверкающих солнца, вселяющих надежду, заставляющие двигаться дальше. Поражался и восхищался ими, втайне мечтая когда-нибудь также сверкать на сцене, напевая любимую музыку. Не ожидая, что даже такие звёзды, как Акито, треснут. Пускай он и всеми силами старается вести себя как обычно - от меткого глаза Тойи не ускользнут ни дрогнувший голос, ни излишняя эмоциональность. — «Пока человек не сдаётся, он сильнее своей судьбы», — как-то говорит вслух Тойя во время очередной встречи на крыше. Ветер чуть ли не уносит его слова, однако Акито склоняет голову в недоумении, и Тойя видит такие же потухшие очаги. — Чего? Тойя хихикает, и Акито, пожалуй, на миг засматривается. — Я недавно нашёл в библиотеке Ремарка. Давно хотел взять почитать что-нибудь его. И вот… увидел, — выжидающе поднимает уголки губ Тойя, но мысль не доходит Шинономе, словно не может пробиться через уставшую кору мозга. Мозга, на данном этапе рассудка способного лишь сосредоточить всё своё внимание на чём-то прекрасном, отчего в голове вырабатывается серотонин, хоть как-то заставляющий истощённый организм жить. Аояги подходит как ни кстати. — И что же? Тойя вскидывает брови, теряясь в словах и смысле их продолжать. Лишь аккуратно, словно боясь сломать, похлопывает по плечу, уверяюще смотря в глаза, пока мыслями витает на другом конце линии, делая для себя выводы. Акито не сломлен. Акито потерян. Не раз оба подмечают, как с губ Акито всё чаще сыплются резкие и грубые слова, раздражённые и нервные. Тойя смотрит на людей по пути, которые отхватил такие слова от Шинономе — как их лица сменялись неприязнью и нотками обиды — и в голове что-то неприятно шепчет: не хочет же Тойя получить такие, пусть и случайные, но ядовитые ругательства, за которые потом сам же Акито будет раскаиваться и чувствовать себя хуже. Среди всего шёпота в голове Аояги осознаёт, что петля ставит свои границы, и они в разы сужены, чем думали парни ранее. Вот только по истечению этого времени, никто не умрёт, но подобно последней крупице в песочных часах утечёт из тела рассудок, и человек превратиться в оболочку, что не живёт, а существует. Что уже не считает дни до своей кончины, а просто знает: рано или поздно это произойдёт. И плечи невольно покрываются мурашками — нельзя дать никому сдаться и опустить руки. Уши уже устают слышать столь одинаковое «всё в порядке», и уже попросту игнорируют эти слова, понимая, что всё с точностью наоборот. И даже прирождённый лидер этого не скроет. Акито понимает, что врёт и врёт нагло, что Тойя даже и единому звуку не поверит, но он просто не знает, что делать. Все идеи, словно все соки, высосаны из него, не оставив ничего. И «ничего» уже не имеет никакого значения. У Шинономе нет сил держаться, сколько бы он не старался казаться сильным перед Аояги, тот его раскусывал, хватал и держал в своих руках, и Акито с покрасневшими — частично от стыда — щеками сдавался, поддаваясь нежным, кажущимся обнадёживающими объятиям, что в последнее время сильно участились. Тепло, комфортно, словно под укрытием от всего-всего, но горько. Акито горько, что он не такой сильный, как нужно, что хоть и держится, в душе его границы с реальностью давно оборваны, а сама душа потеряна. И Акито почти не страшно, когда с ним Тойя. А время откатывается на конец января, когда на улице уже не так тепло, чтобы можно было расхаживаться без куртки, и Акито нервно думает, что так и до Рождества, а потом и до его дня рождения недалеко. Вот только лента не спешит и дрогнуть: дни всё продолжают крутить излюбленное "кошмар - Тойя - поражение - новый-старый день", что после раздражения наступает отчаяние и полное отрицание хорошего исхода. И из-за этого на глаза частенько наворачивались слёзы безысходности, зачастую старающиеся быть тщательно сокрытыми перед своим партнёром, ведь ему точно не нужны дополнительные причины для волнения. — Когда отдых? — приглушённо бормочет Акито, оказываясь лёжа на полу с книгой на лице. Позвонки приятно — и одновременно нет — хрустнули, и парень невольно полурычит, на что получает лёгкий хлопок по бедру. — Всего полчаса, Акито, — заверяет того Тойя, снова пробегаясь глазами по одной и той же строчке. Но когда перед глазами столь расслабленный, словно уснувший виде Шинономе, ложится рядом, соприкасаясь плечом. Аояги поворачивает голову, встречаясь, на этот раз, уже с лицом Акито, уставившегося в потолок. Волосы хаотично лежат на глазах, и парень даже не спешит их убрать — просто нет смысла. Зато спешит Тойя — перемещаясь в сидячее положение, приглашает Акито на свои колени, что тот охотно принимает, кладя голову на ногу Аояги. Пальцы ловко перебирают рыжие пряди, доставляя необычайное удовольствие, и лицо невольно расплывается в улыбке. Аояги мягкими глазами следит за каждой чертой лица Акито, словно любуясь каждой из них. — Ты обязательно справишься, — внезапно тихо слетает с губ, и Акито в удивлении открывает глаза. — Найдёшь выход и выберешься. — А ты? — словно удалённо звучит голос Шинономе. — Пойду за тобой. Такой ответ вроде как устраивает рыжего, и тот усмехается, снова прикрывая глаза. — Тогда почему не: «мы справимся»? У Тойи спадает улыбка с лица, а взгляд словно убегает от глаз Акито. — Ты делаешь всё за меня, — Акито вскидывает бровь. — Я же. ха-ха, даже не знаю когда всё это началось. Наверное к сожалению, ты — главный герой здесь. От такого сильного — по мнению Акито — заявления тот резко садится, оборачиваясь на Аояги. — Хватит. Я же говорил, что если бы не ты, я бы уже сдался и меня бы съел этот парадокс уже! Тойя смеётся с нелепой реакции Шинономе и возвращает того в лежачее положение. — Не спорь. Я знаю, как ты меня ценишь, но! Я бы тоже не был тем, кем я являюсь сейчас, если бы не один упорный молодой человек, — Акито тоже смеётся. — Даже интересно, кем я был до всего этого. Слова Тойи обрываются внезапно наступившией тишиной, и тот останавливается на полуслове. — Я же говорил, разве нет?... Тойя мотает головой. — Говорил конечно, но… наверное, интересно было бы посмотреть на это со стороны. Хотя, судя по твоему описанию, вряд ли это зрелище было таким приятным, не так ли? — Ха-ха, да ладно тебе, если бы ты сыграл также сейчас, это было бы в разы лучше, ведь тогда ты… Акито резко обрывает себя на полуслове, а невысказанные мысли не выходят на свет, разбиваясь лбом о стену осознания, по ясности которой можно было снять настоящий фильм. Тойя замечает появляющиеся искорки в зелёных глазах, и поднимает бровь. «…тогда был другим.» Ведь и до того, как Тойя «материализовался», и временами после, вспоминает Акито, он был отстранённым, словно зашуганным молчаливым юношей, неуверенно державшийся за тонкую ниточку пространства, за другой конец которой держался Шинономе. И где он сейчас. Идея, подобно яркой вспышке, разгорается в груди ярким пламенем, и Акито снова садится, косясь на Тойю тем самым взглядом, каким раньше смотрел божество. — Тойя... Тойя, То-йя! Аояги отклоняется, уворачиваясь от неожиданного порыва необъяснимого восторга со стороны Акито. Руки пытаются поймать чужие, и когда ловят, сжимают в успокаивающем жесте, ведь мало ли Шинономе уже настигла граница его сознания. — Я понял, — говорит он так, словно открыл что-то достойное Нобелевской премии, снова выиграл соревнования, да нашёл способ выбраться из парадокса, в конце концов. Аояги лишь наклоняет голову в недоумении, но руки не спешит расцепить. Он снова наблюдает зарождающийся огонёк в глазах Акито, и поражается, как давно он его не видел. — «Найти нижнюю точку невозврата»… Тойя… — цитирует он слова Руи и чуть ли не задыхается от собственного порыва эмоций, в то время как Аояги поглаживает большим пальцем костяшки его рук. — Эмоции всё время окрашивали мир в наших глазах, ведь так? Мы оба… изменились с момента начала парадокса, а что если это и было его целью? Тойя потупляет взгляд, пытаясь разложить информацию по полочкам. — Ты хочешь сказать, что чтобы порвать ленту, нам нужно измениться? — уточняет Аояги, получая ответный кивок. Смысл имеет, но он лишь слабым светом маяка мерцает на горизонте почерневшего неба. Светом так давно забытого Акито чувства. Надежды. — Да, но мы же уже наверняка изменились... хотя, процесс изменений долгий, но ведь можно сказать, что мы не те, кем были раньше? — …Да. Акито облегчённо вздыхает, высвобождая руки из хватки Тойи, чтобы зарыться ими в свои волосы и взъерошить их в попытках сформулировать поток слов во что-то понятное. — Знаю, это сейчас прозвучит бредово, но... кхм, что, если нам нужно достигнуть точки невозврата уже с полученным опытом? Найденными чувствами, эмоциями и всем прочим? Тойя прикладывает пальцы к подбородку, что служит сигналом Акито к продолжению. – Когда ты играл ещё до твоего... оживления... – Шинономе не смог подобрать более подходящее слово к этому процессу. – Ты играл очень пусто, но что, если сыграть то же самое, но уже как... как сейчас? Лицо Тойи медленно приобретает оттенок красок осознания, и становится понятно, что это его воодушевило. – Я понял, Акито... это действительно имеет место быть, и оно даже логично, ты гений... – искренне улыбается Тойя, раскладывая свои кусочки пазла в голове, в то время как Акито смущённо трёт затылок. – Вот только что я играл?... Прежний настрой слегка теряет обороты, когда оба погружаются в воспоминания, вернее только Акито – вспоминает об «Untitled» и понимает, что это будет проблематично. – Неважно. Тойя вскидывает бровь. – Сыграй то, что душе угодно, что тебе нравится, что ты чувствуешь, – кладёт руку на плечо Тойе Акито, с заверением улыбаясь. На душе Аояги действительно становится спокойнее, и он со вздохом кивает, на секунду заставив Шинономе сомневаться в своём решении, ведь, может, классическая музыка так сильно является травмой для Тойи. — Ты уверен, Той? — Ты только что был увереннее меня, поэтому, — непринуждённо, насколько это отыграл Аояги, пожимает он плечами. — В конце концов, давно у нас не было каких-нибудь попыток, ведь так? Шинономе с облегчённой улыбкой кивает. И не сказать, что он был в таком же восторге от своей идеи, как был при её зарождении, но его боевой дух точно оценил такой скачок эмоций. В груди затеплилось сладкое чувство давно невиданной надежды, и Акито с самостоятельно расплывающейся улыбкой, наконец, сияет. И Тойя готов даже сыграть давно позабытую мелодию, переплюнуть все опасения, чтобы видеть своего парня таким. Отдал бы всё своё мастерство в музыке, все проигранные ноты, все потерявшиеся эмоции, чтобы видеть рыжую макушку в таком настрое. Ведь если Аояги погаснет — Шинономе даже сам не замечая его зажжёт вновь. Потому что так умеет только он, уверен Тойя. И сейчас он смотрит на него, забавно суетившегося и крутившегося на месте. Акито, минутами ранее нагло ворвавшегося в дом Аояги, крикнувшего что-то — явно недоброжелательное — отцу Тойи. Акито, кто привёл его за руку в метро и всунул тому в руки скрипку, схваченную из дома. Тойя наблюдает за тем, как Акито от нервозности разминает шею и хрустит пальцами, и понимает, что тот очень сильно волнуется. — Не переживай, — слишком просто говорит Тойя, чем пугает Акито, и тот снова что-то бормочет про проницательность парня. — Я спокоен, — бурчит Шинономе в ответ, скорее чтобы убедить в этом себя. — Я вообще не уверен, что смогу сыграть с первого раза, а что это всё сработает… я вообще молчу. Акито усмехается. — Хе-хе, обнадёжил. Тойя пожимает плечами и разглядывает свою же скрипку в руках. Местами побитая, словно ею что-то били, но Аояги такого не припоминает. Тёмное дерево аккуратно покрыто лаком, что в некоторых местах отпадает сухой шелухой. Вспоминает, что когда-то часами практиковался, играя на ней, и в животе неприятно крутит. В этот раз можно и потерпеть. Всё равно этот раз — один. И когда Акито выдыхает — резко и громко, обращая внимание вздрогнувшего Тойи на себя — он собирается с мыслями. — Удачи, — стучит Шинономе кулаком в плечо Тойи. Привычное для него действие, но сейчас Аояги чуть ли не прыскает со смеху от неловкости действия. — Спасибо, — тоже выдыхает Тойя, в ответ нежно поцеловав Акито в щёку, и со смущённой улыбкой оставляет напарника позади, покрасневшего и недовольно — ага, конечно — ворчавшего. Шинономе опирается плечом о стену, наблюдая за Тойей, как он кладёт чехол от скрипки на пол рядом с собой, как норовит обернуться на Акито, но борется с этим желанием в себе, одним уверенным движением кладя инструмент на плечо, ловко перекатив в пальцах другой руки смычок. Глубоко вздохнув, прикладывает его к струнам. И музыка начинает литься, подобно струе провинциального фонтана. И мир вокруг словно становится живее. Даже небольшая осечка в начале игры Тойи придаёт мелодии изысканный шарм. И Акито может поклясться, что он видел музыку. Как она бледной дымкой уходила из-под пальцев Тойи и кружилась вокруг музыканта, а позже - устремлялась вверх, к небесам. И Шинономе заворожённо смотрит на это, не в силах оторвать восторженный взгляда от такого зрелища. Поистине великолепный вид. Но, что самое удивительное, мир вокруг и вправду меняется, приобретая всё больше красок в глазах парней, что не может не вызвать покалывающую боль на кончиках пальцев. Улыбка сама наползает на лицо, однако внутри что-то удерживает восторг крепкими нитями подозрений. Эта попытка выбраться из парадокса, несомненно, отличается от всех остальных, и это в какой-то степени пугает. За мыслями Шинономе, тот не замечает, как возле Тойи вновь, подобно прошлым дням, образуется толпа народу, пришедшие поглазеть на его Тойю. Но Акито вкопанно стоит, со скрытой гордостью «показывая» своего восхитительного партнёра всему миру. Люди восхищённо перешёптываются между собой, что не может ускользнуть от внимания Акито. Музыкальные благовонии огибают тела людей, просачиваясь, заполняя собой всё пространство, и музыки становится слишком много... ...так, что её остриё с лёгкостью бы прорезало ленту Секая. Конец мелодии сопровождается редкими аплодисментами и сквозным сильным ветром, но Акито всё также стоит столбом посреди стены из людей, пытаясь заставить себя пошевелиться и откопать Тойю из этого порочного круга, что уже всем порядком надоел. Вновь нагло продираясь сквозь толпу, Акито чувствует сильную головную боль, с таким же сильным эффектом дежавю, будто бы он оказывается на обугленном кончике ленты, когда она только начиналась. — Акито! — через весь шум — как вокруг, так и в голове — Шинономе слышит крик Тойи, зовущего его где-то неподалёку. И двигаться становится очень легко, легко расталкивать всё на своём пути, легко принимать себя как маленького в этом мире. Как и тогда: перед ним — божество, снизошедшее своей мелодией свыше, и Акито снова млеет от одного только вида, снова прочно цепляется глазами за него, снова колет глаза.

Что-то новое, что-то не так.

Да, так и должно быть, но настойчивое чувство недосказанности и неизвестности скребёт в груди, неприятно завывая. Пожалуй, эта попытка зашла слишком далеко. Наконец они встречаются взглядами, и мир снова становится чуточку ярче. Как и улыбки на лицах обоих. Акито не подумал бы, что такая разлука длиной в несколько минут истощит его, словно Тойи не было рядом годы. Чувство облегчения выпаливает в груди, и Шинономе налетает на того с похвальными объятиями, сбивая с толку Тойю, обнимающего его в ответ, на миг разделяя его мимолётную тоску. Но это длится недолго. Всего лишь несколько секунд…

…за сколько Тойя распадается на сотни песчинок времени и испаряется в воздухе.

И Акито даже не сразу понимает, что происходит, но с рук и груди исчезает тепло. Его тепло. И осознание накатывает огромной волной, с громким всплеском ударяя в голову Шинономе. Тот потерянно озирается по сторонам, думая, что это, должно быть, какая-то шутка, потому что так просто не бывает. Судьба не может настолько сильно ненавидеть какого-то подростка. Настолько ненавидеть, чтобы так над ним издеваться. Акито касается стены — та остаётся на месте. Смотрит на прохожих, куда-то спешащих в коридорах подземья — настоящие. И парень чувствует, как он взрывается изнутри. Ведь теперь Тойя — всё такой же музыкант, что рассыпается в труху из-за одного чёртового прикосновения, он снова исчез, ничего не успев сказать и понять, оставив Акито растерянно смотреть впереди себя и ощущать жжение в глазах. А время не изменилось. На календаре всё ещё середина января, и Акито ударяется головой об стену, потому что с него хватит. У него уже отняли всё, чего он добивался всё это проклятие обратное время, и Шинономе чувствует, как тьма словно поглощает его, запирая в своём кольце без выхода и луча света. Уже нечего отдавать, чтобы хоть как-то откупиться от проклятья, из дорогого остаётся лишь жизнь, но и она уже не приносит в существование Акито какой-либо смысл, когда рядом нет ничего. «Так нечестно», — со слезами думает Акито, скатываясь спиной по грязной стене, и поджимает колени к груди. Дышать тяжело, думать тяжело, жить — тоже. Уже нет смысла. Поэтому без него Акито сидит в одном положении несколько часов, пока время на часах не показывает полночь. И утро встречает парня яркими солнечными лучами, от которых в глазах колет. На подушке возле лица ощущается влажное пятно, и только что проснувшийся Шинономе поджимает губы, надеясь, что это не ночные слёзы от кошмара, но тут в жилах стынет кровь. Никакого кошмара не было. Акито проснулся не от ужаса в груди, а от солнца в глазах. И снова это пугает, что парень нервно смеётся, потирая глаза. Позже они устремляются на настольные часы: восемь часов двадцать три минуты. Акито что-то проспал, думает он, когда не встречает по пути в ванную комнату ни Эну, ни отца с матерью, но рад, что хотя бы что-то пойдёт как надо. Но в ванной он смотрит в зеркало и застывает, подобно статуе. А позже – касается пальцами своей щеки, на которой красовалась большая царапина, подобно той, что была у него в последний день в нормальном течении времени. Трёт её, думая, что это нарисовано, но когда получает шипящую боль и кровоподтёки, в голову ударяет энергия, на которой он пулей вылетает из комнаты, в миг оказываясь перед комнатой Эны. Распахивает дверь, напугав сначала сестру, а потом и себя, не найдя объяснений своему поступку. Но убедиться в том, что Эна живая и существует – хоть какое-то облегчение. – Ты чего? – притихает старшая Шинономе, ошарашенно уставившись на брата, отвлекаясь от своего очередного рисунка. А Акито стоит, не в силах вымолвить хоть слово. – Какое сегодня число? – выдавливает из себя он, глубоко вздыхая, потому чувствует, как в груди не хватает кислорода, и ему кажется, что это не смешно. – Двадцать первое... – Что?! Вскрик опережает слова девушки, начиная действовать ей на нервы. – Двадцать первое марта, Акито, отвянь, нет дела до твоих шуток. Акито тоже. Тоже нет дела до шуток судьбы над ним, потому что это не-смеш-но, чёрт возьми. Но от сестры отстаёт, прикрыв за собой дверь. И мысли попрыгунчиком отскакивает от страха в груди к голове, и Акито рвётся в свою комнату, хватая телефон. Нет ни сообщений от товарищей, ни от Тойи, но есть цифры, красиво выстроившие надпись «21.03». Двадцать первое марта, святая Хатсуне. Акито поворачивает голову в сторону окна – которое снова сломано – и видит зелёные кусты и деревья так, словно видит их впервые. Вероятно, он всё ещё во сне, иначе это всё никак нельзя объяснить научно. Немыслимо. Но он не может противостоять своим ногам, ведущих его в школу, которая привычно встречает его блеском своих огромных окон. Кто-то из второгодок носится по двору, а когда до ушей доходит такой привычный звук взрыва где-то с заднего двора, Акито и вовсе думает, что утренний инцидент и вправду ему приснился, а поцарапаться он мог вообще когда угодно, вот только и не помнит. А зелень вокруг парень предпочитает игнорировать, не найдя этому объяснение, которое бы его устроило. Проходя мимо школьного двора, парень ловит на себе несколько взглядов и сжимается под их напором, совсем отвыкнув от внимания со стороны. Но продолжает уверенной походкой направляться в свой класс, придумывая новое оправдание своему очередному опозданию. Однако застаёт время звонка, эхом раздающегося по всей школе, и вместо класса направляется к одному из коридоров. На глаза сразу попадается Ан, что-то с яростной жестикуляцией доказывающая одному из учеников. – Акито! – выводит звонкий женский голос из транса, и Шинономе вздрагивает, когда широкая ладонь подруги хлопает того по спине. – Ты чего опоздал? А чего не отвечал? Хоть бы предупредил, я бы не металась так! Акито пялится в одну точку где-то на лице Шираиши и ничего не понимает. – А что, – не находит он слов и осекается. – В смысле «что»?! Мы же договаривались сегодня вместе сходить на перерыве в библиотеку, ты что, забыл что-ли? – Ан выглядит на удивление живой, эмоции различными красками играют на её лице, но Акито всё ещё не понимает. – А... зачем? Шираиши наклоняет голову в недоумении. – А может ты всё-таки заболел? У нас проект через неделю, а мы даже не начинали, – хихикает девушка, когда видит сцену осознания в глазах друга. Проекты делают только в конце учебного года. В марте. Не может быть. – Ну... пойдём... – пожимает плечами Шинономе и, не дожидаясь ответа подруги, направляется в сторону библиотеки, оставляя потерянную Ан с нарастающим беспокойством смотреть ему вслед. А Акито думает, что она ему попросту не поверит, если рассказать ей обо всём. Да, похоже, он вернулся. Судя по всему, теперь он дома, в своём времени, и он, наконец, выбрался из парадокса. Но какой ценой. Парень думает, что это того не стоит. Ведь старые дела, обязанности никуда не делись, и теперь их так просто не избежать; и все вокруг будут помнить твои действия, и Акито впервые находит это проблемой. Проблемой разбираться в этом всём без его плеча рядом, без того, кто, казалось, выучил Акито гораздо лучше, чем он сам. Но, по крайней мере, у него есть Ан, а она – действительно надёжная подруга. Проходя по школьным коридорам, Акито ощущает себя словно не в своей тарелке – не в школе, не рядом с Шираиши, а словно бы он не приднадлежал этому миру. Мысли крутятся в голове где-то отдельно; пока он слушает никогда не утихающую Ан, ему становится спокойнее. А жалость горько скребёт на душе, напоминая о себе. Но Акито слабо улыбается рядом с подругой. Другое крыло школы открывается перед ними, когда Ан уверенно перешагивает порог. Акито ухмыляется – будто бы она была когда-то раньше в библиотеке – но позже вздыхает – зато Шинономе был. Здесь тоже наперегонки бегают первогодки, такие же, как и Ан с Акито, и один из них чуть не врезается во вставшего в ступор Шинономе. Взор устремляется в застеклённый класс; зрачки сужаются, а кислород на миг перестаёт поступать в лёгкие, когда Акито видит её. Двухцветную макушку. А позже – и её обладателя. В той же, привычной для Акито школьной форме, родинкой на левой щеке и родными серыми глазами. У Акито перехватывает дыхание. Парень за стеклом что-то сосредоточенно читает. Очередной детектив, полагает Акито, а глаз не отрывает, пристально следя за спокойными чертами лица; как глаза бегают по строчкам, впитывая информацию, как губы поджаты, а брови слегка нахмурены. Всё так же прекрасен. Но снова что-то не пускает Шинономе просто ворваться в класс, несмотря на открытую дверь. Ноги будто приклеены к полу, не давая сделать ни одного движения ими. Видимо от напряжённого взгляда со стороны, парень поднимает голову и его глаза округляются, когда видят кого-то за стеклом. И мир вокруг словно замирает, когда их взгляды пересекаются. Оба смотрят, затаив в глазах неуверенность – а точно ли это им не кажется? Не очередная ли это шутка кого-то свыше, что снова решил бесцеремонно повернуть жизнь вспять? Однако ничего не происходит, когда они смотрят друг на друга секунду, две, пять. Но в груди сердце импульсивно делает кульбиты, гулко ударяясь о грудную клетку. Потому что они находят в чужом взгляде настоящих друг друга. Потому что в столь холодных, но одновременно таких мягких глазах Акито узнаёт своего Тойю. И на глазах выступают еле заметные слёзы. – А-ки-то, – по слогам причитает Ан, помахав рукой перед лицом Шинономе, заставляя того вздрогнуть и обратить внимание на подругу.– Чего ты там уставился, хм? Ан поворачивает голову в сторону, но по ту сторону стекла ничего сверхъестественного не видит. Обычный класс, обычные дети, но замечает странный блеск в глазах Акито. Тойя с другой стороны немо переводит ошарашенный взгляд с Ан на Акито, пытаясь понять что-либо в этом проклятом мире. – Ничего, – отрешённо «просыпается» Шинономе, посмотрев на подругу. – Пойдём... И, бросив последний взгляд на Тойю, спешит за Шираиши. Прохаживаясь между полок, вдыхая запах множества книг и слушая приглушённый шёпот Ан, Акито совсем нет дела до какого-то проекта, о котором он забыл давным-давно. Он всего лишь надеется, что сознание не сыграло с ним злую шутку, окунув с головой в ложные надежды, однако колени предательски трясутся, а в груди тупо колет. Хоть бы Тойя не рассыпался, хоть бы всё это было действительностью. Ан обеспокоенно пилит взглядом Акито – совсем как Эна, и от этого становится даже стыдно: как за него волнуются, а рассказать нельзя – репутация поехавшего сейчас точно запомнится. Но, может быть, как какую-нибудь небылицу расскажет Шинономе всем, смеха ради. Потому что даже Акито уже до ужасного смешно. И день проходит незаметно, так, что Акито не может назвать ни одной темы, затронутой на сегодняшних уроках. Ведь мысли заполнили всё пространство в голове, перекрывая доступ к иной. В животе неприятно крутит, мутит своей пустотой, что Шинономе даже отпрашивается в медпункт, но вместо этого прогулочным шагом измеряет коридоры школы до класса, где недавно сидел Аояги– однако там уже сидели другие люди, жаждущие погрызть гранит науки. Противно. И в конце дня он ничего не может поделать, когда, обежав всю школу за пять с половиной минут – попросив Ан засечь время – не находит родных серых глаз, с тяжёлой одышкой прощается с Шираиши, что отправляется домой с подругами, и проводит их взглядом. На душе скребёт чувство недосказанности, ведь всё не должно так закончиться. Но спину словно сверлит пронзительный взгляд, и Акито неловко оборачивается, а потом и чуть ли не вращается на месте, не в силах найти объект, что наблюдает за ним. Дойдя до крайностей, смотрит вверх: на глаза попадается крыша одного из крыльев школы, то самое место, а там, облокотившись обеими руками на перила, стоит он. Тот, кто заставил сердце Шинономе биться чаще, чем положено, кто подкашивал его коленки, и кто доставлял чувство неописуемого удовольствия. Ну конечно. И Акито срывается и бросается обратно в здание школы; минует учителей, что кричат ему вслед, отстающих учеников и углы коридоров. Сердце бешено колотиться, а парень чувствует, что так быстро он не бегал даже на тренировках по футболу. А в голове, как на повторе, крутится одна и та же мысль: «Хоть бы успеть» Хоть бы не показалось. Чуть ли не выламывая дверь на крышу, Акито практически выскакивает на неё, тяжело дыша, опираясь на колени, но жмурится от яркого солнца и смотрит вперёд. Впереди, подобно самой луне, всё-таки стоит юноша. Увидел бы его Акито впервые, поразился бы, но сейчас он сделал для себя невероятное открытие, что можно влюбиться дважды. Однако он не спеша, словно боясь спугнуть, подходит ближе. И Тойя не рассыпается, а лишь продолжает смерять Шинономе выжидающим взглядом. И, оказываясь почти вплотную, ломается, не выдержав такого напора. – Акито... И в ту же самую секунду в сердце Шинономе взрываются тысячи фейерверков, служа зелёным сигналом для парня, что положил обе ладони на щёки и притягивает лицо Тойи к своему для короткого касания их губ. У Аояги на секунду выбивается кислород из лёгких, но тут же вдыхает обратно, когда на губах уже не чувствуется тепло вперемешку с горячим придыханием Шинономе. Юноша притягивает Тойю к себе за плечи, пряча до ужаса смущённое лицо в плече своего парня. Тойя же с покрасневшими щеками кладёт руки на спину Акито и тихонько выдыхает, выплёскивая свою огромную радость и облегчение. С плеч обоих свалилась огромная гора. И у обоих сильно щиплет глаза. И им плевать, что школа закрывается, время позднее, а сквозной ветер задувает в шею, ведь сейчас они есть друг у друга – целые, невредимые и помнящие всё. Слезам тоже нет до этого дела – позволяют себе капнуть, оставив мокрые следы на плечах и руках, но никто никого не спешит успокаивать. Они сейчас чувствуют себя самыми счастливыми людьми на планете, параллельной реальности, во всех временах. Рука Тойи привычно зарывается в мягкие волосы Акито, и они наконец смотрят друг на друга – растрёпанные, зарёванные, но такие довольные и счастливые. Акито смотрит Тойе в глаза и читает в них что-то новое. Преданность. Что так необходима Шинономе. И он думает, что это слишком хорошо для него. Думает, что потребуется слишком много времени, чтобы Акито смог в это поверить. Однако теперь у него – у них обоих – времени уж точно предостаточно. В отместку смущённый Тойя оставляет такой же невинный и мягкий поцелуй где-то в уголке губ Акито.