to be in love

Курсед смотрит на него свысока, опираясь при этом спиной о выпирающий подоконник, почти высокомерно, одаривая лишь показательным беглым взглядом, когда невысокий патлатый парень идёт по коридору в сторону кабинета химии, совсем не обращая внимания на наблюдателя с красно-чёрными волосами, уткнувшись носом в телефон. В их школе новые люди появляются очень и очень не часто, а такие - вообще запредельная редкость. Даже если удаётся набрать десятый из других учеников, подавляющее большинство все равно остаётся в родных стенах - мало кому нравится менять круг общения, район и учителей, к которым за долгие годы успел привыкнуть настолько, что без труда различаешь их лица в толпе на дне города, пряча недопитую баночку пива под куртку, сматываясь в более безопасное место. Этот год не должен был отличаться от всех предыдущих, если бы не появившийся внезапно соцэк, лица в котором были незнакомы на общей линейке. Все - новенькие, и это было удивительно настолько, насколько интересно - просто запредельно, особенно когда Рейз, словно сорока, падкая на все слухи без разбора, принёс ему весть о том, что в десятом появился его сородич. Дэдинсайд, как модно говорить. В школе Курсед чувствует себя на своём месте, эдаким хозяином, не официальным конечно, и до старосты класса или президента параллели ему далеко, но знать его в лицо все же стоит - добавляет плюсы в некую социальную копилку. Поэтому он совершенно не стесняется, складывая руки на груди, подпирая бёдрами горячую батарею под подоконником коридора, разглядывать новоприбывших учеников старшего класса. Небольшая группа парней трётся у стен кабинета, разговаривая о чём-то - все какие-то одинаковые, не интересные и скучные - разодетые в тёмные штаны, кофты сверху, стриженные почти под ноль или модно, как «мама сказала». Тихое обсуждение очередной пиксельной игры на телефоне, шелест тетрадных листов и музыка, похожая больше на смесь китайского рока и звуков ремонта дороги. Одним словом - ерунда, которой в школе навалом - открой дверь в любой класс и на тебя посмотрят точно такие же глаза, ставшие синонимом слова обыкновенность. Но не Он. И взгляд очень быстро находит нужную фигуру среди серых руин. Не очень высокий парень, с опущенными на плечи волосами тёмного цвета, вышел из кабинета, прикрывая за собой почти картонную дверь. Бегло оглядел коридор, продолжая игнорировать прикованного к батарее Курседа, вероятно смазывая его в общую картину людей, что медленно шагали кто куда, громко смеясь и разговаривая, и уткнулся в одну из компаний, склоняясь над чьим-то телефоном. Его спина выгнулась, волосы спали вниз, загораживая лицо, разглядеть которое так и не удалось - всё, что парень запомнил ещё с линейки, были тёмные зелёные глаза, и острые впалые скулы, не такие, как у девчонок в классе, более плавные, лишённые излишка неаккуратной косметики. Кто-то из одноклассников закинул руку ему на плечо, смеясь над какой-то глупой шуткой - нос сам по себе морщится от нескрытого отвращения - эта обыденность портит такую прекрасную уникальность. Курсед складывает руки на груди, недовольно цокая и мотая головой - клетчатые штаны до пола не дают оторвать взгляда, как и черно-белые полоски вдоль всей спины. -Чел, ты не идёшь курить? - дёргается, на секунду забывая как дышать - голос друга, что внезапно раздался прямо около уха, заставил оторвать взгляд от старшеклассника, переводя его на такую же низкую макушку, внезапно оказавшуюся рядом. - Перемена не резиновая. -Да иди ты нахуй со своими сигаретами, - выдыхает протяжно, раздражённо качая головой. Рейз появился практически из ниоткуда, словно материализовался из воздуха, смешанного со слишком громкими мыслями. Захотелось даже криво улыбнуться - этот парень всегда приходит так не вовремя. - Не видишь - у меня тут перед глазами такая красота ходит, а ты предлагаешь мне бросить её и пойти курить в компании таких додиков как Джузо. Рейз пихает друга в плечо, наконец смотря на то, что он так пристально рассматривал - в небольшой толпе старшеклассников, стоящих у кабинета химии, в полосатой кофте и свободных штанах в клетку, затесался парень, с такими же нефорскими шторами на голове. Улыбается, не сдерживая тихого смеха - этот дебил пытается удалённо установить контакт с себе подобным или попросту не решается подойти поближе, представиться и обменяться телегами? Стоит тут как девка, влюбленно облизывая глазами такого недоступного десятиклассника. - Он те не даст, можешь не стараться, - прячет руки в карманы широких спортивок, продолжая насмешливо улыбаться над недовольным лицом друга - ну точно он помешал их свиданию. - Я видел, как он на турничках то сё, он скорее в ебло те даст за шутки пидорские. А Джузо сиги принёс нехуйные, зря отказываешься. Курсед хочет сказать что-то в ответ, но Рейз исчезает так же быстро и незаметно, как и появляется - стоит моргнуть немного дольше, как силуэт рядом тает, а из приоткрытого окна начинает доноситься знакомый смех и громкие вопли - на физике эту придурковатую компанию можно не ждать. Как хорошо, что Курсед съебёт ещё до её начала. Звонок загоняет людей по кабинетам, и нужную фигуру сносит ветром под вздох полного огорчения - ну, ничего страшного, нужно будет проверить расписание на завтра, чтобы снова увидеть штаны в клетку и нечёсанную голову поверх. Кто знает, быть может, ближе к маю, они даже обменяются парочкой дежурных фраз. Он смотрит на дорогу за школьным забором, по которой лениво ползут машины, застрявшие в пробке прямо перед мостом - скоро обед и все занятые люди спешат найти место, где бы перекусить. На улице уже прохладно, хотя утром светило солнце, неприятно давя на макушку и залезая в не проснувшиеся глаза - сейчас откуда-то из-за деревьев дул морозный ветер, разнося опавшие на асфальт листья, гоняя их, как пастухи овец, а те собирались в небольшой ураган, носясь как первоклассники по коридорам. Курсед поморщился, вздрагивая плечами - холод забрался к нему под кофту, заставляя невольно цокнуть зубами. На небе сгущаются серые облака, тяжёлые и глубокие, как губки пропитанные водой, что вот-вот обрушится вниз - какая жалость, а ведь мать говорила взять зонт. Парень застёгивает куртку, поправляя рюкзак за спиной, смотря на время на электронных часах - и правда почти полдень, до конца шестого урока ещё полчаса, а значит можно успеть дойти до дома прежде, чем учитель спохватится искать его. Ступает на лестницу крыльца, минуя первую ступеньку, неожиданно для себя замирая, держась за перила. В углу, под козырьком, прислонившись к стене и уведя взгляд куда-то в сторону учебных пристроек, стоял тот самый парень из десятого, которого Курсед заприметил на перемене - в широких пижамных штанах, в кофте на несколько размеров больше, со свисающими на лицо волосами и рюкзаком, брошенным на бетон в ногах. Старшеклассник совершенно не обращал на него внимания, постукивая пальцем по кусочку отколовшейся краски, пребывая далеко не здесь, не в холодном дворе школы, а где-то за его пределами. Курсед бросил взгляд туда, куда смотрел парень - ничего необычного: небольшое одноэтажное здание, скрывающееся за поворотом, выкрашенное в какой-то оттенок красного, где сейчас, после ремонта, располагалась библиотека и актовый зал, вокруг были высажены деревья, какая-то клумба из шины и машина учителя по информатике, припаркованная явно не в положенном месте. Ничего, что можно было бы так пристально рассматривать не было - даже танцующих у забора девчонок, снимающих сторис под кальянный реп. «И правда редкость», - думает про себя, поднимаясь обратно на крыльцо, подходя ближе к чудному парню, что оказался почти на голову ниже его. - И на что ты смотришь? - спрашивает негромко, пряча руки в карманы куртки, сравниваясь со старшеклассником. Удивительно, но он не отвечает, продолжая загадочно буравить взглядом даль, не поворачивая головы. Холодный ветер хлопает по двери и треплет его отросшие волосы, что тут же начинают лезть в рот, заставляя нахмурить брови. - Ты хули игноришь, долбаёб? - Курсед сжимает чужое плечо, от чего парень наконец обращает на него внимание, дёргаясь и чуть ли не падая на холодный бетон. Растерянные зелёные глаза расширяются, пока руки ищут опору в железном заборчике на крыльце. - Сорян, не хотел напугать, ты сам виноват, стоишь игноришь меня. - Что? - парень достаёт из уха наушник, из которого слышатся очень громкие удары музыки, настолько, что Курсед кажется может узнать песню, не заглядывая в телефон. И кто вообще так песни слушает? - Извини, я не слышал. Ты что-то сказал? - На что смотришь говорю, - кивает в сторону библиотеки, незаметно выдыхая, когда поток криков из наушников тихнет. - Ты завис и смотрел в одну точку, я спросил на что ты смотришь? - А, это, - парень неловко мнётся на месте, запуская руку в свои, такие же длинные, волосы, вновь отворачивая голову к небольшой пристройке. - Да нет там ничего, я просто залип на дерево, оно качалось от ветра, задумался и так получилось, - он поворачивается обратно, отпуская холодные перила и улыбаясь, без стеснения оглядывая незнакомца с головы до ног - точно так же, как сам парень делал утром в коридоре. - Я сначала подумал это кто-то из завучей, испугался, что сейчас отчитают. Я только перешёл в эту школу, не знаю ещё всех, поэтому так среагировал. «Да я знаю, долбаёб, что ты из того нового десятого», - Курсед не может сдержать ответную улыбку, мысленно проговаривая то, что сказать вслух не решается. Он же хотел как-то подойти поближе и познакомиться с новым нефором из их нормальной школы - лучше ситуации не придумаешь, прямо сейчас они совершенно одни на крыльце, стоят лицом к лицу - ближе, кажется, уже некуда. - Прогуливаешь? - парень кивает на рюкзак за спиной у Курседа, выводя его из пресных мыслей. - А ты? - И я. - Куришь? - спрашивает, протягивая пачку без задних мыслей, выуживая её из кармана длинной куртки - слегка помятая и далеко не новая, зато всегда спасает, когда электронка садится в самый неподходящий момент. - Курю, - парень вытаскивает сигарету за самый кончик, обхватывая её слегка покрасневшими от ветра пальцами. Курсед невольно задерживает взгляд на остатки чёрного лака на одном из ногтей, не переставая удивляться, какое чудо попало к нему в руки, после девяти лет мучения и варки в одном котле с любителями футбола и задач по математике. Человек перед ним - глоток воздуха после душного кабинета, что сейчас достаёт зажигалку из своего кармана, пряча огонёк от насупившейся непогоды. - И как тебя звать? - Акума, - отвечает парень, выпуская изо рта зыбкий серый дым. Курсед глотает собственный смех, что больно режет грудь, вылавливая из пачки сигарету и для себя, - этот идиот только что закурил не в затяг? Оказывается, время летит незаметно, ускользая куда-то в пространство меж пальцев, если есть с кем поговорить, и если этот кто-то - не стена в собственной комнате, и не потолок в гостиной. Акума тихо смеётся с каждой идиотской шутки, сгибаясь пополам, опираясь ладонями о свои острые колени, выпиравшие сквозь штаны, рассказывает про нового соседа по парте и его странное увлечение шарфами: «я те клянусь, у него их штук сто, не меньше», про мамину кошку, что любит есть цветы на подоконнике и про анонс нового аниме, которое посмотреть не с кем, но обязательно надо. А Курсед на это кивает, хотя совесть мысленно бьёт его по яйцам, вопя во всю глотку, что нельзя вот так просто подходить ко всем и строить дружелюбное ебало: «каждому идиоту так улыбаться будешь? И что люди подумают, что Курсед больше и не Курсед вовсе? Что ты, блять, творишь? Куда делись надменность и холод?» Да только Курседу срать на совесть и все её возгласы - парень только шире улыбается, замечая, как собираются мелкие морщинки вокруг чужого рта - он вообще старается не пересекаться с ней в пределах своей головы. - Лан, мне пора, я вообще автобус ждал, но теперь видимо пойду пешком, - говорит Акума, выбрасывая бычок в урну, спрыгивая с лестницы, тут же скрываясь за воротами школы, а Курсед так и остаётся стоять, докуривая до самого фильтра, думая, что пора прекращать болтать с рандомными старшеклассниками, даже если они «редкость», а то взлохмаченная макушка почему-то все ещё метельшит перед глазами, хотя самого парня будто и вовсе ветром сдуло, этим холодным и настойчивым порывом. Но перестать не получилось. Курсед бьёт носком кроссовка железную дверь, оставляя на ней мокрый след от слетевшего снега. Морщит нос, пряча руки в карманы, пока кожа на них не лопнула окончательно, ругаясь под нос - на кого - не понятно, просто тихое «сука» улетает в посыпанный снегом бетон одинокого крыльца восьмого подъезда. Ему эта погода не нравится, настолько, что все последние пары в шараге он пропустил, предпочитая слякоти и холоду тёплую постель и плотные шторы в комнате. Февраль неприятно вступает в свои владения, источая весеннюю грязь, проблески капели, что сильно отличаются от той, публикуемой в инстаграме - никаких веточек и скромных капелек на них, только куски замороженного снега, падающие с крыш домов с таким грохотом, что стекла в квартире трясутся, дребезжа от нагнанного страха. Дороги и вовсе размывает, белое пушистое одеяло смешивается с песком, превращаясь в густые кофейные отходы, липнувшие к кроссовкам, пачкающие штаны и скрывающие под собой ещё не сошедший слой льда - природная ловушка, что таилась в насыпанной сверху неизвестности оставляла на коленях и копчике неприятные лиловые пятна, отбивая какое-либо желание выходить за пределы своего района. Как можно любить подобные картины за окном Курсед не понимает. Не понимает так же, как то, почему ебаный Акума собирается уже полчаса, не отвечая на сообщения в телеге, заставляя ждать у промёрзлого подъезда. Парень выдыхает, убирая телефон в карман. Друг был в сети десять минут назад, но к локации «улица» так и не подключился, витая где-то в пограничье, а если проще - он наверняка засел в тикток, падая на кровать в натянутых до коленей штанах. Хочется отойти немного назад, встать посередине двора и крикнуть, так громко, как только сможет, чтобы этот еблан выходил, а не прятался за стеной из стекла и бетона, обклеенного плитками и рекламой наркологических клиник. Возможно, в одну из них всё же стоит позвонить, раз Курсед продолжает терпильно топтаться с ноги на ногу, не решаясь даже уронить смс в чужой телефон. Улыбается криво, сжимая кулаки в карманах дутой куртки - и с каких пор их совместные походы покурить в школе превратились в это? Из подъезда Акума практически вылетает, выплюнутый наружу высокой многоэтажкой - взъерошенный, со сбитым надрывным дыханием, явно забывшим, что в доме существует лифт, в распахнутой куртке, что явно не понравилось бы его матери. Он несильно бьёт Курседа по плечу, пытаясь унять стучащее сердце. Прохлада опускающихся сумерек обволакивает его, и парень щёлкает кнопками на коротком пуховике, хлопая глазами от резкой темноты. -По району пойдём? - Акума протяжно выдыхает, от чего воздух между ними греется, разбавленный белесым паром. Бледные щёки обретают лёгкий румянец от прилившей к ним крови, делая недовольное и аскетичное лицо живым в этих погибших сумерках, и Курсед соврёт, если скажет, что не пьянеет от этого вида - не закат на крыше и не восход где-то в тенистой алее, а блеск потемневших глаз и крапинка розового цвета на чистом холсте - все это сносит голову отнюдь быстрее, чем безвыйгрышная рулетка. -Не, - вертит головой, улыбаясь, не имея возможности скрыть этот резкий порыв радости, закусывая щёку до острой боли в ней - уголки все равно ползут вверх, отказываясь слушаться наотрез. - Пошли на берегу посидим. Они спрыгивают с крыльца, как делали это в школе, огибая небольшую площадку во дворе, где под слабым жёлтым светом фонаря играли дети, копая лопатками испорченный снег и скрипели несмазанными петлями качели. Проходят мимо сырых лавочек с приклеенным на облезлое дерево пакетом, чтобы бабушки могли комфортно проводить тут остатки своих угасающих суток, оставляют позади, за спинами, круглосуточный с вывеской на пол стены - яблоки и апельсины, ананасы и виноград, но каждый школьник знал, что ближе к девяти там можно было купить что-то крепче, чем забродившие ягоды в отцовском гараже, причём почти легально, стуча в дверь чёрного входа. Акума что-то рассказывает - Курсед слушает, невольно сжимая в кармане измятую несколько раз бумагу. Улыбается сам себе, своей собственной глупости - парень же наверняка не помнит, какой сегодня день, и от того вся ситуация покрывается плотной коркой абсурда, точно такой же, какая блестит на ледяной дороге солнечным утром. Курсед что-то рассказывает - Акума в ответ смеётся, поскальзываясь на ровном месте, в секунду думая только об одном - лишь бы оно не выпало из рюкзака раньше времени, даже если тому не суждено наступить. Район быстро остаётся позади, утоптанный четырьмя ногами. Небо, ещё совсем не весеннее, высоко отдалилось от города, похожее на брюхо спящего кита, исполосованное тонкими линиями, пестрящее брызгами звёзд. Иглы деревьев тянули к нему свои лапы, словно сети, пытающиеся поймать заблудшего зверя - но тот не сдавался, и со вспоротым брюхом, откуда сыпались космические бусы, он продолжал плыть где-то в вышине, хвостом-полумесяцем освещая путь. - Иди давай, - парень толкает Акуму в спину, на что тот пошатывается, вовсе замирая на месте. Перед ним - пологий склон, засаженный деревьями, где внизу, под коркой льда, спит тёмная речка, обрамлённая широкими бетонными плитами, где летом сидели люди, принимая солнечные ванны, вдыхая прохладный воздух, которого не найти в глубине города. Сейчас же набережная пустовала, не считая собачников, что слонялись вдоль тихой улицы. - Тут не пройти, - Акума переминается с ноги на ногу, утаптывая сырой снег, скользя по нему подошвой летних кроссовок - одно неосторожное движение и можно полететь вниз головой, собирая спиной все кочки и брошенный осенью мусор. - Если есть дорога, значит нужно по ней идти, - Курсед огибает парня, быстрыми шагами спускаясь ближе к реке, цепляясь руками за безобразные ветки, что торчали из под земли, несколько раз чуть не оказываясь спиной на снегу. Но все же оказывается у самого края, где лёд соединяется с бетоном, самодовольно улыбаясь и руками зазывая друга к себе. Акума смотрит на это мгновение, не веря, что когда-то связал свою жизнь с таким конченным уебаном, и бежит вниз, более не заботясь о том, что нос может разбиться о любую корягу. - А, то есть на лавочке те не сидится, зато тут - красота, - говорит, когда Курсед всё же садится прямо на сырой снег, опираясь ногами на скованную речку. - Ну да, тут лучше, чем на помойку смотреть. - Там хотя бы бомжи смешные, - касается руками земли, тут же жалея об этом, стараясь быстрее принять вертикальное положение, всё ещё скользя плоской подошвой летней обуви. Ругается себе под нос, ощущая, как штаны тут же начинают мокнуть и липнуть к коже. - Ну, тут тоже есть один. - Да, давай, смейся, расселся на снегу, попу заморозишь, я к тебе в больницу ходить не буду. - Переживаешь? - Если бы не переживал, не сказал бы ничего. Курсед тихо смеётся, прикрывая лицо рукой. Отворачивается, почти с головой залезая в рюкзак, звеня там стеклом и шурша какими-то пакетами - бездонность этой сумки поражала, иногда казалось, там можно уместить вселенную. - Будешь? - он протягивает небольшую бутылку с тёмной жидкостью, доставая следом точно такую же. - Ты купил пива? И когда успел, - Акума забирает напиток, чувствуя, как холод лижет пальцы, от чего приходится высунуть рукав кофты, обхватывая им тонкое горлышко. - Зашёл, пока тя ждал, тормоз. Как можно было так долго одеваться? - Я просто не хотел приходить, - говорит Акума, зарываясь головой в ворот своей куртки, скрывая выступившие розовые пятна на впалых щеках, что совершенно точно переползут на шею - он знает это, узнал ещё тогда, сидя на подоконнике в туалете, когда парень, что младше на год, небрежно уронил руку на его коленку. Или все началось гораздо раньше? Где именно была поставлена эта точка, вернуться к которой больше нельзя, да и смотря на сломанную улыбку чужих губ, на мерцающие в темноте глаза и волосы, совсем не потерявшие цвета за эти долгие месяцы, как-то не хочется. А Курсед все замечает, только признаться вслух не торопится, припадая губами к холодному горлышку, ощущая, как запах бьёт в нос, а по горлу вниз начинает течь сладковатое пиво - на вкус как ссанина ебаная, но рука каждый раз тянется именно к нему - Акума градус больше не вывезет. Проверяли. На другом берегу уже ничего и не видно, но тишина, которая улеглась на плечи пушистым котом, заставляет щурить глаза, цепляясь за самые даже обыденные вещи: несколько домиков с окнами квадратами тоскливо плачут, смоченные стекающим снегом, их крыши слегка серебрятся в отблесках фонарей - редких звёздочек, расставленных на дороге. Кажется, словно мир - запеканка, подгорелая с двух сторон, но всё ещё сырая внутри. Курсед вздыхает, притягивая к себе чужое внимание на пару секунд - с недавних пор он тоже сырой внутри. В самом не пошлом смысле этого слова. Эти мысли томились в груди уже давно, с конца мая или, быть может, даже с середины марта - он был бы идиотом, если бы списал беглый тремор и замирающее сердце на приближающийся рак или туберкулёз. Но он оказался ещё большим дебилом, запирая возникшую проблему в себе, наивно надеясь, что все симптомы пропадут - пропадут, конечно, нельзя же вечно любить человека, которого видишь каждый день, видишь его и в костюме на линейке и растрёпанного после ночёвки с аниме. Видишь его уставшие глаза, после того как всю ночь играли в кс на пару; видишь, как они загораются, стоит купить сигарет по акции в излюбленном ларьке. Видишь и замечаешь, как взгляд цепляет всё новые и новые детали, со скрипом в душе понимая, что ничерта теория не работает - чем сильнее пытаешься игнорировать чувства, тем больше их становится. И в конечном итоге ты заходишь в тупик, выбраться из которого невозможно. Кроме читов - позорного признания с разрушением дружбы впридачу. Курсед перевернул пустую бутылку, с горлышка которой в снег упали несколько алых пятен, тут же пропадая где-то в густоте ночи. Как объяснить кому-то, как он встрял в эту передрягу, он попросту не знал. А уж как объяснить это самому себе, было за гранью его понимания. Всем же с детства твердили, чтобы они не заглядывались на высоких старшеклассников, думающих только об одном, да почему-то интерес к чужому расписанию только рос, сколько бы мать не читала злобных нотаций. И вот он - старшеклассник, невысокий правда, да и думает только о том, чтобы вернуться домой и залипнуть в экран компьютера. Смотреть ему в лицо сейчас - сродни победе для того Курседа, что мог только наблюдать издалека, не решаясь подойти ближе. - И что, правда не придёшь, если я заболею? - спрашивает, ставя бутылку рядом с собой в снег, утапливая её почти по середину. Акума даже немного дёргается - тоже улетел мыслями куда-то далеко от глухой набережной, с секунду не понимая, что произошло. Молчит, закусывая губу, что не остаётся незамеченным. Хотелось ли? - о, ещё как. Но куда сильнее хотелось сейчас вытащить чужую руку из кармана, сжать её в своей собственной, отдавая крошки разбитого тепла, и не видеть призвука осуждения в зелёных глазах, ставших болотом чужой гибели. Было ли это игрой хмеля в крови или мыслям наконец надоело ютиться в тесноте черепной коробки - Курсед не знал. Он вообще в последнее время ничего не знает. - А ты как думаешь? - останавливает взгляд на узком горлышке, делая последний глоток, убирая бутылку подальше от себя. В его планы вообще пиво не входило, но он уже давно понял для себя, что отказать улыбке и тёмным глазам он не может. - Оставлю тебя умирать на больничной койке от рака жопы, которую ты себе отморозил. - Тогда ты должен лежать на соседней кровати, мы же вместе сидим. - Вместе отморозили, вместе попали в больницу, вместе умерли. - В один день? - Курсед разрешает себе тихо посмеяться, замечая, как белое лицо окрашивается в бледно розовый. Его, наверно, точно такое же. - Ты покраснел. - Нет. - Да. Я же вижу. - А ты всегда видишь всё, кроме главного, - Акума поднимает голову, заглядывая в чернеющие глаза. - Как будто специально слепым прикидываешься, не видя очевидного. Прежде чем Курсед успевает впитать сказанные слова, неожиданно, чужие губы примкнули к его собственным, неумело и неловко сминая их - всего несколько секунд, но их хватило, чтобы кислород в лёгких сжался до тугой боли, чтобы голова начала кружиться, а пальцы мелко задрожали, всё ещё сжимая пустую банку пива. И счастье застывает в моменте, в короткой, беглой, но светлой и искренней улыбке, трогающей лицо, в мимолётном прикосновении, кротком и праведном, обязательно отразившемся на бледных впалых щеках. Счастье путается в нитях летящих волос, не просохших у самых кончиков, пахнущих яблочной жвачкой и холодом угасающего февраля, застревает в ресницах, точно капли росы на острой осоке, и Курсед собирает их, проводя красным пальцем по такого же цвета скуле, не давая ветру забрать эти осколки, обрывки исписанной бумаги, не давая унести их куда-то далеко, туда, где любовь живёт жалкие три года и выражается в пресности слов и действий, лишённая этой странной романтики, описанной, пожалуй, только плохими поп песнями. -Это что - вишня? -Да иди ты! - Акума цокает, показательно отворачиваясь в другую сторону, тыльной стороной смазывая остатки гигиенички, что намазал перед выходом по маминой просьбе. Курсед посмеивается, дёргая плечами, прикрывая глаза. В кармане припрятана измятая валентинка. На календаре 14 февраля.