Камушки

      Каин выводит на лопатках Люция неровные круги — и Люций млеет.       Прижимается ближе, воркует по-птичьи совсем; внутри всё поёт соловьиным щебетом — Каин тёплый, и мягкий, и с чуткими пальцами, и так легко потеряться в его руках навсегда-навсегда. Люций чувствует себя совершенно влюблённым — по самые по уши.       Он прячет такие моменты в особую баночку — камушки драгоценные, блестящие, яркие: едва уловимый запах под подбородком, трепетное прикосновение к запястью, надёжная опора под лопатками — дышит, бьётся большим, громким сердцем в самую кожу — до мурашек, до вздыбленных волосков; разговоры лицом к лицу — дыхание смешивается, кружится голова; поцелуй — одно название, робкое прикосновение губ — марит, мутит мысли озёрным илом. Люций задыхается, тонет; вода над его головой — непроглядная, чёрная, вода над его головой — кошмары, мазут; Люций грязный. Испачканный от макушки до пят.       Но Каин поднимает его со дна, не боясь замараться.       Каин будит его от дурных снов, баюкает в тревожном бессонии; жмёт ногтем под рёбра — щекотно, волнительно, дребезжаще — грубой лаской; другой не обучен, что тут уж.       И Люций вдруг понимает, что Каин — кокетка.       Внезапно как-то, резко, смешно — Каин мнётся, смущённый, сетуя на смазанный поцелуй; Люций смотрит на его яркие губы — смерть просто — в голове туман густой, сметанный; он хочет прижать Каина к простыне и целовать-целовать-целовать — хорошо же до одури, до искр под веками, до цветных кругов. А Каин молчит. Отворачивается. Только кончики ушей пылают не хуже огней сигнальных.       И вот тогда-то Люций и понимает: ко-кет-ка.       Выпрашивает похвалу, комплименты; Люцию не жалко — он же обещал: столько, чтобы ты привык — а Люций слов на ветер не бросает. Он оборачивает Каина к себе, проводит ладонями по лицу — родное до боли, до треснувших рёбер — обводит границу кожи и почерневшего, неживого; говорит:       — Каин, у меня ещё не было поцелуев лучше.       Говорит:       — Каин, если ты не поцелуешь меня ещё раз вот прямо сейчас, я умру.       Каин отмахивается:       — Не неси чепухи, Люций, — а голос как у кота, утащившего шмат мяса — большой такой, вкусный, и хозяин ни о чём не прознал. — Я в этом не слишком хорош.       И Люций — вместо тысячи слов — прихватывает его нижнюю губу зубами, чуть оттягивая; Каин рычит и сам валит Люция на постель, и рот у него горячий, и жёсткий, и жадный, и Люций только и может, что сладко мычать.       Но, впрочем, Каин сдерживается.       Каин сдерживается — гораздо больше, чем раньше, покладистей, послушнее; Люций зажимает разбитый нос и забавно гундосит:       — Гэта за дело, — в глазах Каина видно, что это нехринашеньки не оправдание, но Люций протягивает руку — и в неё ложится холодный мокрый платок. — Спасибо. Вправишь?       Каин сжимает челюсть до проступивших жевалок — прикосновения у него осторожные, филигранные, Люций плавится; даже не успевает ничего понять: короткая боль простреливает секундой и сменяется чарующей нежностью — Люций едва слышно всхлипывает; руки пропадают.       — Больно? — спрашивает Каин; лицо злое, мрачное, почти каменное, подушечки пальцев подрагивают едва ли в миллиметре от его, Люция, щёк — Люций чувствует их тепло и это почти мучительно: замереть в ожидании, едва дыша. Он привстаёт на носочки, тычась носом, опаляет горячим дыханием из приоткрытого рта и судорожно целует ладони — ладони у Каина отдельная тема: большие, широкие, грубые, и скользить по ним губами — губы быстро теряют чувствительность, становятся яркими, припухают — выходит так славно, так замечательно — Люций едва не скулит; проходится языком промеж, по самой мякоти — солоно — прослеживает от основания до ногтя, пробегается по выступающим узловатым костяшкам, прикусывает подушечку — Каин дышит отрывисто, сипло; Люций охрипше смеётся:       — Не больно.       И даже голова у Брана остаётся на месте.       И это будто бы что-то сверх, что-то за гранью добра и зла — как Каин смотрит, толкает шутливо плечом, улыбается — Люций лично готов внести его улыбку в список самых настоящих чудес, чудес правильных, действительно ценных — таких больше нигде не найти; баночка полнится день ото дня, и камушки не теряют ни блеска, ни яркости — Люций хочет вдавить их гранями в сердце, облепить себя с головы до ног, прикрыться, как доспехами или щитом. Люций так отчаянно боится забыть — но Каин на внутренней стороне его век, гравировка по рёбрам, резьба по хребту; такое — не забывается, не отправляется вникуда.       Люций говорит:       — Ты ведь не оставишь меня?       И Каин говорит:       — Никогда.       И Люцию отчаянно хочется верить, что тот никогда не врёт.       И тот никогда не врёт: ни рассказывая о прошлом — Люций судит обрывочно, по отрывкам воспоминаний, сличая по крупицам, восстанавливая хронологию, — ни рассказывая о себе — Каин и вправду неловкий, неопытный, но пылкий и рвётся вперёд, поспешничает — Люций тормозит его мягко, придерживая за холку. Люций учит — долго, терпеливо — и это тот чёртов случай, когда ученик превзошёл учителя: Каин схватывает на лету, приправляет своим грубоватым, фирменным — Люция ведёт; Люций едва не теряет всё человеческое, что только в нём осталось, едва не заканчивается, как существо. Каин видит, и слышит, и чувствует больше — он изучает Люция, как Люций изучает Каина, как дети — наизусть — алфавит или таблицу умножения: жмёт ногтем под рёбра, ведёт с нажимом, до красных полос — Люция подкидывает, выгибает дугою, до протяжного стона.       — Я же сейчас, — Каин задыхается, недоговаривает; прижимается бёдрами к бёдрам плотно, до вспышек сверхновой под веками.       Люций медленно раздвигает ноги, обнимая коленями его за бока:       — Считай, что это приглашение, — Каин плотнее притирается к нему пахом — Люция почти выбивает; он втягивает воздух сквозь сжатые зубы, собирая в охапку разлетевшиеся мысли. — Всё будет хорошо. Я помогу.       И Каин, наконец-то, не сдерживается.       Люций чувствует руки на своей талии, грубые, сильные, властные — он чувствует себя распятым; он у врат рая или на пороге геенны огненной — он не знает. Каин метит его, присваивает, заявляет всему миру — моё, моё, моё — пережимая зубами венку на шее, перекусывая дорогу назад; он вылизывает горло Люция долго, мучительно, доводя до исступления — Люций едва не плачет; Люций прижимается, трётся, скребёт по плечам — спина Каина выглядит как искусство, портить жаль, а по-другому никак; только судорожно хвостом оплетать чужие лодыжки, не зная, куда себя деть. Всё расплывчато, оскольчато, фрагментарно — сознание то и дело норовит улизнуть, уронить Люция в бездну бесконтрольной эйфории — он ждал, ждал, как долго он этого ждал; Каин сводит его с ума — и мелкие, невесомые поцелуи в живот ощущаются, словно выстрелы — каждый контрольный, каждый в голову.       — Кому ты продал душу? — спрашивает Люций полуосознанно; Каин поднимает на него глаза и говорит:       — Тебе, — слишком серьёзно для ситуации, вообще-то.       И Люций смеётся; смех переходит в вскрик — пальцы внутри него, горячие губы на внутренней стороне бёдер; Каин — будто специально — медлит, именно сейчас, когда Люцию на всё так восхитительно плевать. Он хочет ближе, глубже, теснее; он зажимает рот, чтобы не сморозить какую-нибудь глупость — Каин отводит его руку за запястье и выбивает из лёгких весь воздух:       — Мне нравится твой голос, — так просто, прямо и искренне; Люций почти воет.       Каин накрывает его собой.       Мир схлопывается до его глаз — Люций видит только их; Люций чувствует только его — и это лучшее, что с ним происходит. Это вечность, застывшая в янтаре; радуга в алмазных гранях; короткие ногти, что впиваются в его кожу, сильные пальцы, что впиваются в его талию — потом останутся синяки; Люций сам подаётся навстречу, раскрывается, жмётся щекой к щеке — поцелуй в плечо, ласковый и невинный, заставляет его хрипеть.       Они лежат; потные, липкие, загнанные, переплетясь руками и ногами так тесно, что не разорвать; Люций обводит пальцами мокрые виски Каина, заправляет длинные гладкие прядки за уши, копошится в них — любуется, не может налюбоваться: как Каин жмурится довольно, как ластится к руке — сердце замирает и уносится вскачь. Каин тёплый, и мягкий, и с чуткими пальцами, и, на самом деле, очень тяжёлый — Люций озвучивает последнюю часть:       — Я, конечно, не такой хилый, каким кажусь, но и ты не пушинка, — Каин с ленивым смешком переворачивает его наверх, выводит на лопатках неровные круги — Люций млеет. Прижимается ближе, воркует по-птичьи совсем.       Внутри всё поёт соловьиным щебетом,       и Люций совершенно влюблён — по самые по уши.