Первый вздох под водой

      Утро холодное. Лёгкий мороз щиплет щеки, пока сигаретный дым тает, освещаемый весенними лучиками солнца. Фёдор наблюдал за ним, окутанный тенью угла, за которым он стоит. Казалось, можно было бы наслаждаться тем теплом, что дарит Солнце. Но Достоевский не мог себе этого даже представить. Если темнота позволяет разгуляться таким вредителям, как тараканы на кухне, то яркий свет — людям.       Люди. Их численность так велика, что даже не верится, что каждый человек на пути Фёдора был ужасно предсказуем и скучен. Алгоритм до боли простой — ты попадаешь в новую компанию, первое время тебе интересно. Ты наблюдаешь за людьми, общаешься, пытаешься выудить общие интересы. И с каждым новым днём их паттерн поведения всё больше походит на других людей. Таких же искаженных и размытых, легкотипируемых и обыденных лиц. Искать кого-то самому — всё равно что зарыться в стог сена и искать ту заветную иглу, что тебе нарекли. И даже это слишком тривиально, до тошноты, хоть сожги весь фураж. И как же просто, если ты перестаешь барахтаться в словосочетании “человек социальный” — люди сами теряют к тебе интерес. Глядят на тебя, как на странного, что сразу убегает, как только предоставляется возможность. И даже этот жест одноликой толпы раздражает, заставляя Достоевского покрыться скопом мурашек от отвращения. Одним словом — мизантроп.       Вот и сейчас, сбивая пепел с зажжённого бычка, брюнет стоит в благоговейном одиночестве, наслаждаясь прохладой. Где-то глубоко в душе звучит нотка омерзительного ликования.       “Живешь в темноте, глядя на свет. И шагу не сделаешь?”       Устало опустив взгляд, Фёдор вытянул руку из тени. Бледная кожа на солнце отсвечивала болью в глазах, не более.       — Нет. Всё-таки Солнце омерзительное.       — Правда? Я тоже так считаю.       Достоевский готов был то ли сквозь землю провалиться, то ли проклясть самого Бога от удивления или смятения, он так и не понял. Но вместо этого он развернулся, переводя полный безразличия взгляд очей пурпурных на своего новоиспеченного собеседника.       — Да что Вы? И какова причина, позвольте поинтересоваться?       Не то, чтобы Достоевскому было действительно интересно знать ответ. Скорее он хотел убедиться в своих суждениях о том, что этому — такому же бледнолицему студенту с осунувшимся лицом от недосыпа — нужна зажигалка, ибо свою он, увы, найти не может.       — Всё куда проще, чем может показаться. У меня на него аллергия... А у Вас... Не найдётся огоньку?       На лице, обрамлённом блондинистыми прядями, растянулась улыбка. Фёдор не смог сдержать смешка. Пожав плечами, мол, увы, но нет, потянул руку к лицу, чтобы затянуться в очередной раз...       И даже не сразу понял, как напротив оказались зелёные глаза, так близко... Достоевский только сейчас в них заглянул, удивлённо вскидывая брови. Гоголь прикурил свою сигарету от той, что сейчас губами обхватывал брюнет, держа её меж тонких пальцев. И чтобы ненароком она не выпала или не сломалась — Николай предусмотрительно и мягко сжал руку Фёдора в своей. Такая же холодная...       После этого Гоголь часто появлялся в жизни Достоевского так же спонтанно, как и исчезал. И это... Было необычно. Необычно для среднестатистического человека на несколько квадратных километров вокруг — точно. В те редкие моменты, когда им доводилось пересекаться на смежных парах — они сидели рядом... и довольствовались диалогом друг с другом совсем позабыв о том, что жизнь вокруг идёт дальше. А после того, как время заканчивалось — расходились так легко, словно были уверены, что каждый из них не видит смысла тратить чужое время и даже если они больше никогда не увидятся — значит се ля ви. По крайней мере, так казалось Фёдору. Но как же он ошибался...

***

      — Ты свет души моей. Похож на луну... Освещаешь мою тьму звёздной ночи... Я любуюсь тобой, ибо ты воистину прекрасен и величественен. Лучи твои не греют, только целуют кожу на лице моём, обращённом на тебя. И я сполна этим наслаждаюсь.       Расчёсывая спутанные блондинистые пряди пальцами, Достоевский оставил лёгкий поцелуй на макушке, что так удобно устроилась на его плече. В какой-то момент их разговоры зашли куда дальше, чем можно было представить. “Думаю, мы о многом сможем поговорить” — сказал как-то Гоголь. Так и дошло до того, что всё свободное время они почти безвылазно сидели в съемной квартире Николая, попивая мятный чай, когда в тишине, когда в бесконечном обсуждении всего на свете. Вместе они провели бесчисленное количество ночей, полных трепета и нежности, жестокости и смирения. И каждая была столь приятной, что засыпать не хотелось никому. Разве что, от усталости.       Фёдор привлёк внимание Николая буквально сразу, как тот его увидел. Словно среди монотонной серости он увидел яркое пятно. Кого-то такого же, не подверженного системе. Кого-то... свободного. И какого же было удивление Гоголя, когда Достоевский ни то, что смог понять его — смог вдохнуть эту свободу в его изголодавшиеся по ней лёгкие устами теперь столь излюбленными. В тишине слышен лишь стук сердец в унисон.       — Ты моя свобода.       После того, как Николай произнёс эту фразу вслух — в его голове зародилась мысль. Мысль, что эти слова имеют в себе противоречие. С Фёдором действительно было настолько легко и спокойно, будто в вольном полёте... вниз с утёса.       Разве свобода может ограничиваться одним человеком? Тогда почему Гоголь так сказал? Свобода безгранична, она не предусматривает прутьев решёток, пусть даже клетки размером с вселенную, которую Достоевский был готов подарить своему партнёру.

***

      Мягкий смех. Чуть тёплая вода заставила облепить ткань одежды худощавые тела, усевшиеся в ванной.       Холодные руки окольцевали бледную шею, будто играясь. Николай прижался всем телом, нависая над Фёдором. Его губы мягко коснулись чужих, пока руки брюнета обвивали талию Гоголя.       “Это всё, что я могу.”       Первый вздох под водой. Лёгкие болезненно сжались в спазме, неспособном вытолкнуть назад жидкость. Достоевский первое время даже не барахтался. Сквозь мутную пелену он пытался разглядеть лицо Гоголя. И только когда инстинкты кричали о том, что он тонет — Фёдор изо всех сил пытался выбраться, пока Николай удерживал его тонкую шею на прямых руках. Брюнет был слишком слаб, чтобы дотянуться до чужих глазниц своими когтями, что оставили множество ноющих кровоточащих открытых ран на руках Гоголя.

***

      Сердца стук в тишине. Ледяная ванная. Гоголь сидит с Достоевским в своих руках. Потухшим взглядом Николай смотрит на бледные губы Фёдора. Прижимая бездыханное тело к себе, он целует его. Холод. Прикрывая глаза, он вдыхает запах тела своего партнёра, носом зарываясь в прилипшие к лицу пряди.       “Нет...”       Сердце пропустило удар, как только Гоголь понял, что он не слышит то размеренное дыхание, к которому так привык.       “Это не...”       Достоевский больше не произнесёт ни слова.       “Своими руками...”       Тремор. Николай раскрыл глаза. Его лицо исказилось в гримасе ужаса.       “Я отобрал у себя свободу...”       Безмолвно потекли слёзы.       “Единственный выход, чтобы обрести её вновь...”       Удлинитель. Фен.       Зелень лиц в холоде, сжимающих друг друга на дне ванной.       Дом окутало пламя, неспособное согреть этих двоих больше никогда.