Треснувший лёд

      Перед глазами всё плывет. И под этим подразумевается именно всё.       Кончики пальцев неприятно покалывает; кулаки то и дело сжимаются-разжимаются вплоть до хруста фаланг. Как будто это, блять, поможет.       Клокочущие эмоции засели где-то поперёк глотки, раздирающие и жгущие, от которых возникает душащее желание вывернуться наизнанку. Гоуст не позволяет им вырваться наружу и обрушиться своему гневу на первого попавшегося под руку — есть вариант получше. Понадёжнее.       Тебя надолго не хватит. Шевелись, тряпка, если не хочешь, чтобы твои псы сорвались с почти что лопнувших цепей.       Подобно невидимой тени он проходит из одного коридора в другой, снуёт из угла в угол до тех пор, пока не достигает нужных ему дверей. Часы недавно пробили полночь. Если следовать логике, здесь не должно быть ни единой души. Только за исключением заплутавшей души Саймона, что так и не нашла себе места в этом грёбанном мире — и, кажется, никогда уже не сможет найти.       На ватных ногах он вваливается в тренировочный зал, окидывая тёмное помещение мрачным взглядом — удостоверяется в том, что действительно находится один, но на деле это лишь простая формальность, — и закрывает за собой двери.       Блять, ну что ты медлишь?       Но он так и стоит столбом, пока плечи тяжело поднимаются и опускаются по причине учащённого дыхания.       В чем смысл моментально сдавать назад, делая манёвр на 180, как только ты добрался до цели, путь к которой так яро проделывал по своей же инициативе? Да, тебя приложили лицом в говно, ботинком на затылок надавливая, ну, чтоб наверняка, знаешь. Но ты всё равно поднялся на разбитые в кровь ноги. Так с хуя ли?       Просто скажи мне. В чём смысл?       По телу, словно разряд тока, пробегает волна дрожи, за которой следует появление того самого чувства, что появляется перед началом изнуряющего мандража. Ощущение не из самых лучших, и Гоуст знаком с ним, как никто другой; он шумно втягивает воздух через ноздри, задерживая дыхание буквально на миг.       Так быть не должно. Ты знаешь это. И тем не менее продолжаешь поддаваться самому себе. Ебаный стыд, Саймон.       Он поднимает перед собой свои руки, всматриваясь плавающим взглядом в ладони, словно задаёт самому себе немой вопрос: действительно ли он позволит себе сорваться, дав разрешение внутренним демонам вырваться на желанную свободу? Эти мысли буквально выдавливают из глубин его тела рваный вздох — кажется, что от него содрогнулись стены; Гоуст внезапно подрывается с места.       Прикажи ему обойти этот зал с плотно закрытыми глазами вдоль и поперёк, назвав здесь каждый предмет с точностью вплоть до каждого тренажёра, до каждой груши, — лейтенант сделает это даже носом не поведя. Он уже давно успел выучить это место наизусть. Никому не под силу сосчитать все бессонные ночи, проведённые Гоустом в этих четырёх стенах тренировочного зала, когда мысли заключали его глотку в мёртвую хватку, кровать становилась до жути невыносимой, чтобы продолжать на ней спать, а голова превращалась в место, из которого не было возможности сбежать.       Он знает это помещение наизусть. Именно поэтому Саймон крепко-крепко зажмуривается, сжимает кулаки чуть ли не до побеления пальцев и рывком подаётся вперёд — удар правой рукой приходится точь-в-точь в одну из боксёрских груш, расположенной неподалёку от входа в зал. Резкий лязг металлических цепей разрезает мёртвую тишину напополам.       Раз — напряжение в теле Саймона снижается ровно на одно деление, но этого всё равно катастрофически мало, чтобы успокоить разбушевавшееся не на шутку сознание.       Он задумывается, жмурясь сильнее — ровно на одну секунду, которая, по ощущениям, растягивается в целую вечность, — и перед закрытыми глазами начинают вырисовываться различные узоры и фигуры, что похоже на трип от самых тяжёлых наркотиков. Помогает ли наркота избавиться от навязчивых идей и мыслей? Ох, если бы он только знал. Он напрягает свой мозг до тех пор, пока не получается разглядеть перед собой чёткий силуэт самого же себя — Гоуста, с привычной ему чёрной балаклавой и маской черепа. Он пристально смотрит тому в глаза, словно стараясь разглядеть в нём душу, которой у Гоуста нет и подавно — его мутно-голубые радужки не отражают ни единой эмоции.       Зато внутри Саймона эмоций — хоть отбавляй.       Два — удар оказывается в разы сильнее предыдущего, если судить по гулкому эху, что разнеслось по помещению. На маске Гоуста пошла глубокая трещина, подобно ветвистой молнии при самой страшной грозе.       В глазах Гоуста мелькнул страх, заставивший его вздрогнуть. В глазах Саймона пляшет сущее безразличие.       Три — спустя несколько секунд слух Саймона улавливает гортанный хриплый рык, что донёсся, казалось, из глотки громадного зверя, будь то льва или тигра. И только потом до него доходит осознание, что это рычание принадлежит ему самому. Он тяжело дышит, вдыхая воздух через едва приоткрытый рот; чувство приливающей крови к ладоням пускает по его венам старый добрый адреналин.       Четыре — он привыкает к темноте перед глазами, в которой тонет Гоуст, так отчаянно пытающийся уворачиваться от ударов Саймона, и что самое главное — всё тщетно.       Пять, шесть, семь — маска Гоуста наконец раскалывается пополам, и за ней Саймону не удаётся разглядеть ничего, кроме пустоты и бездонных белых глаз. Гоуст протяжно скулит, словно пёс, мечась туда-сюда в безуспешных попытках собрать воедино осколки своей маски — неужели он хочет починить её? От таких мыслей Саймон плывёт в неконтролируемой ухмылке, пока дрожь колотит его разгорячившееся тело.       Восемь, девять, десять. Одиннадцать. Тринадцать.       Череда ударов учащается на пару с сердцебиением Саймона, пока он продолжает безжалостно бить боксёрскую грушу. Зал наполняется звоном металлических цепей и тяжёлым дыханием лейтенанта. В какой-то момент Саймон чувствует непривычную влагу на пальцах, но решает не придавать этому особого внимания.       Шестнадцать. Двадцать один. Двадцать семь.       Бездонные глаза Гоуста начинают обильно кровоточить; он изрезал себе все руки в попытках вернуть свою маску в её прежний вид. Наверное, надо было сдаться при первой же попытке. Жизнь, что ли, не смогла научить этому? Он изо всех сил старается продолжать подбирать осколки, которые окрашиваются в тёмно-алый цвет, стоит к ним только прикоснуться.       Скорее всего, он даже не догадывается, что не всё, что ты разрушил собственными руками, можно починить, безответственно закрыв глаза на последствия своих же действий.       Саймон чувствует ненависть, разъедающую его изнутри. Это ощущение сродни инфекции, что безжалостно поражает все внутренности до тех пор, пока все они разом не отказывают. До тех пор, пока с губ не срывается последний вздох, а сердце не прекращает неустанно биться. Он старается вспомнить последний раз, когда ощущал такой яркий спектр отрицательных эмоций, от которого буквально выворачивало наизнанку — не может, не получается. Впрочем, ему это и не нужно. Он продолжает наносить удары груше. Он продолжает наносить удары Гоусту.       Каждая из его костей хрустнула и сломалась. Он утерял возможность видеть, он купается в луже собственной крови. Ты же этого хотел, верно, ублюдок?       По лбу Саймона стекают ручейки пота, смешивающиеся воедино с дорожками слёз, что потихоньку начали сочиться из его зажмуренных век. Он не чувствует их — или же делает вид, что не хочет чувствовать. Если бы у него была возможность не чувствовать совершенно ничего — скорее всего, Саймон был бы самым счастливым человеком на всей земле. Или же наоборот — в силу отсутствия эмоций, чувств и ощущений. Но так даже лучше.       Саймон вовсе не хочет замечать, что начинает кричать, а его удары становятся всё сильнее и жёстче. Голосовые связки напрягаются сами по себе, выдавливая из его тела неконтролируемые душераздирающие вопли.       Мысли заставляют Саймона отвлечься и невольно сделать резкий манёвр вправо, который он оказывается не в силах пресечь: его тело в момент валится, и он грузно впечатывается мордой прямо в бетонный пол.       Вот же блять.       Перед глазами пляшут звёзды, а Гоуста — и след простыл. Ноющая боль постепенно начинает поражать каждую часть лица, начиная с носа; он мучительно стонет от раздражения на самого же себя. Глупости какие. Саймон размыкает веки и втыкает в темноту помещения, с неким удивлением замечая, что даже не удосужился включить свет. Он позволяет своему телу наконец обмякнуть, пока по нему бегут лёгкие мурашки от нахождения на холодном бетоне; дыхание начинает потихоньку выравниваться, хотя его до сих пор продолжает бить противная дрожь.       Саймон нехотя переворачивается с живота на спину, поднося руку к ноздрям, из которых бежали струйки тёплой крови; пока его глаза привыкают к темноте, ему удаётся разглядеть свои разбитые костяшки пальцев, свою содранную кожу. Не то чтобы он удивлён — нет, вовсе нет. Такое происходит уже не впервые.       Не забывай, что вы с ним — одно и то же. У тебя не получится избавиться от него таким глупым образом, Саймон. Не получится. Даже не пытайся. Остановись.       Он дёргает головой в сторону, делая несколько глубоких вдохов с целью выровнять своё сбившееся дыхание — честно говоря, получается не очень.       У него получилось избавиться от тех эмоций, что не давали ему покоя, что разрывали его изнутри: каждый орган, каждый нерв, каждую вену. Но ему вновь не удалось избавить себя от внутренней пустоты раз и навсегда. Порой ему кажется, что подобного раза вообще не будет, что такова его судьба, его путь, с которого он не может ни сойти, ни повернуть в ином направлении. Рано или поздно эта пустота поглотит его полностью — и он в этом уверен.       Обрывая мыслительный процесс, Гоуст поднимается на ноги, которые, как ни странно, держат его не так хорошо, как он бы хотел. В голове беспорядок. Мозги словно перемололи в кашу — вот они так и болтаются внутри черепной коробки, причиняя приличное количество боли. Виски неприятно пульсируют, а в глазах пляшут тени. Они прыгают, дразнят и прячутся. Саймон старается убедить себя в том, что это всего лишь очередная жестокая игра его разума. Призраков не существует. Он вскидывает ладонь к шее и проводит пальцами от заднего угла нижней челюсти вниз по коже, пока не нащупывает сонную артерию — кажется, пульс начинает выравниваться. И голова более-менее успокаивается. По крайней мере, жгучее желание кому-нибудь навредить исчезает.       Внезапный вопрос проскальзывает у него в голове: не имей он возможности спустить все эмоции на мешке, набитом резиновой крошкой, то прибегнул бы он к нанесению увечий себе? Эта мысль не требует никакого ответа, так как сам ответ уже имелся в виде белёсых сигаретных ожогов и прочих бледных шрамов, коими были усыпаны его мускулистые руки. Отметины были неприятным напоминанием о всех тех моментах, когда Гоуст позволял дать себе слабину. Когда никакие бессонные ночи в тренировочных залах не имели должного эффекта, когда алкоголь был не в силах залечить душевные раны, хотя бы на время, — тогда и появлялось желание нанести себе физические, что со стопроцентной вероятностью разом глушили все штормы внутри.       Но, увы, не навсегда. Именно поэтому на руках Гоуста всё продолжают появляться новые и новые шрамы.       Гоуст упирается одной рукой в стоящий рядом тренажёр, а другой же хмуро массирует переносицу. Ох, его шатает. Отсутствие сна за последние несколько дней и эмоциональная разрядка начинают сказываться на его состоянии. Не хватало ещё, чтобы кто-то застал его врасплох в таком разбитом положении.       Переставляя ватные ноги одну за другой, он добирается до душевых, наощупь в кромешной темноте находит переключатель и включает свет. От внезапной вспышки ему приходится зажмуриться; подходя к зеркалу, Гоуст пристально смотрит на самого себя, словно стараясь рассмотреть что-то на лице. На нём же не было ничего, что могло быть из ряда вон выходящим: всё те же уставшие мутно-голубые глаза и бледные губы, что уже успели растрескаться. Саймон задаётся вопросом: когда он успел стать таким несчастным? В последнее время у него слишком много вопросов к самому себе.       Гоуст в который раз убеждается, что ничего не может быть лучше холодного душа после относительно тяжёлого дня. Он стоит под душевой лейкой, пока поток ледяной воды смывает с его тела пот, а с рук и лица — застывшую кровь. Он жалеет, что вода не поможет ему отмыться от всего того, что так упорно не даёт его душе обрести долгожданный покой. Он может отмыться от собственной крови, но он никогда не сумеет смыть с себя чужую кровь, которую он пролил своими же руками. Едкий разъедающий привкус свинца навечно засел в его глотке.       Струи воды стремительно стекают вниз по его затылку, плечам, бёдрам; Гоуст запрокидывает голову назад, подставляя лицо навстречу ледяному потоку воды. Поначалу всё его тело бьёт неприятная дрожь от крайне непривычной температуры, но ему требуется всего лишь пара минут, чтобы привыкнуть к таким изменениям.       Вода постепенно заливает глаза, уши, нос.       Саймон мечтает ослепнуть: хоть бы не видеть всего того ужаса, с которым ему приходится сталкиваться ежедневно. Саймон мечтает оглохнуть: хоть бы не слышать все эти болезненные вопли на поле боя, от которых самому хочется плакать навзрыд, что есть силы.       В конце концов, Саймон мечтает захлебнуться, слившись с водой воедино: кажется, что только это поможет ему познать умиротворение в полной красе. Он представляет, как ледяные потоки воды стремительно заполоняют его лёгкие, а как только место в них заканчивается — они вытекают наружу, поражая все внутренние органы. Подобные мысли почему-то нагоняли несвойственное спокойствие, и Саймону хотелось продолжать думать об этом. Думать, думать и думать, пока мозг не откажет от переизбытка мыслей.       Слёзы, бегущие по его щекам, мешаются с водой. Гоуст испускает рваный вздох, от которого вздрагивает, как пожелтевший лист на осеннем ветру.       Он думает об океанах и старается представить, каково это — быть китом. Огромной махиной, что в гордом одиночестве бороздит водные просторы, напевая печальные арии. У китов нет слушателей. Они сами себе и композиторы, и слушатели.       Гоуст внезапно хватается руками за голову, качает ею, впиваясь пальцами в мокрые волосы.       Китам наверняка живётся очень даже хорошо.       Проходит десять или даже пятнадцать минут — Саймон не может сказать, сколько именно времени он провёл под холодным душем, но если судить по тому, что его голова уже начинала гудеть, а ноги — неметь, то времени он простоял приличное количество. Выходя из кабинки, лейтенант берёт себе одно полотенце из стопки и обматывает им голову, старательно растирая волосы. Стоило бы высушить их по-человечески, конечно, если завтра он не хочет проснуться с грёбанным ежом на голове.       Прежде чем высохнуть полностью, одеться и выйти из душевых, Саймон вновь смотрит на себя в зеркало — ещё внимательнее, чем в предыдущий раз — и делает вывод, что душ действительно пошёл ему на пользу. Его глаза пусть и выглядели такими же уставшими и измученными, — впрочем, как и всегда, — но сейчас в них чётко отражалось слабое умиротворение.       Как только он открывает дверь и переступает порог, его взгляд вдруг цепляется за непонятно откуда взявшийся силуэт МакТавиша, что стоял неподалёку, опираясь плечом на стену. Саймон останавливается, даже толком не начав идти, и медленно закрывает за собой дверь под пристальным взором напарника. В нём не было никакого презрения или чего-то наподобие, вовсе нет — лишь недопонимание.       Райли никогда не начинает диалоги первым — какой бы ни была ситуация.       Словно тот уже был в курсе всего, что произошло за некоторое время до их встречи, Джонни с тихим вздохом опускает свой взгляд на ботинки, пряча руки в карманы джинс. Саймон чувствует некое облегчение от прервавшегося зрительного контакта.       — Наверняка уже догадываешься, о чём именно я хочу спросить тебя, — Соуп наконец подаёт несвойственный ему низкий голос, на который Гоуст сначала отвечает молчанием, а затем — коротким кивком.       МакТавиш понимает, что разговор рискует закончиться, толком не начавшись; он поднимает голову и кладёт одну из своих рук на плечо Райли, пару раз хлопает по нему и ведёт лейтенанта за собой. Тому же не остаётся ничего другого, кроме как верно последовать за соратником, то и дело оглядываясь по сторонам тёмных коридоров.       — Огонька не найдётся, кстати? — вдруг спрашивает Джонни на ходу, продолжая смотреть перед собой.       — Найдётся.       Соупу следовало бы запомнить, что Гоуста нельзя встретить без зажигалки на пару с пачкой сигарет в его карманах. Уж что, а они-то там точно заваляются, как ни крути.       Всматриваясь в темноту перед собой, Райли начинает понимать, куда направляется сержант. Когда они оба доходят до конца коридора, перед ними предстает железная дверь — она со скрипом открывается, когда Джонни дёргает за ручку. Прохладный ветер бьёт по лицу не хуже обычной пощёчины; сощурившись, Соуп втягивает как можно больше воздуха в лёгкие, в то время как Гоуст морщится — не хватало ему ещё простыть от мгновенной вылазки на улицу после душа.       Он пускает руку в карман своей толстовки, доставая оттуда пачку с зажигалкой. Поддевая крышечку, Саймон берёт две сигареты, одну из которых протягивает напарнику — Джонни зажимает её между большим и указательным пальцем, параллельно кивая в знак благодарности. Щелчок — и маленький язычок пламени освещает лица военных. Сначала Гоуст закуривает сам, прикрывая пламя ладошкой, после чего даёт прикурить Соупу. Он сразу делает глубокую затяжку и выдыхает сигаретный дым перед собой, немного запрокинув голову назад.       — Саймон... — мычит МакТавиш, сверля взглядом землю.       Гоуст поворачивает голову в его сторону в вопросительном жесте, откидываясь спиной на бетонную стену здания.       — Расскажи мне, что на тебя нашло час назад.       Лейтенант отвечает далеко не сразу, продолжая курить свою сигарету. Может быть, он тщательно обдумывает свои последующие слова, дабы не наговорить лишнего, а возможно, он и не думает вовсе, потому что не имеет ни малейшего желания разговаривать об этом. И тем не менее, он прекрасно знает, что МакТавиш не отстанет — эта мысль заставляет томный вздох сорваться с его уст и уронить голову.       — Ничего особенного, Соуп, — казалось, равнодушно отрезает лейтенант. — Ночь не задалась. Вот и всё.       — Ты меня за дебила не держи, — фыркает Джонни, делая короткую затяжку. — Хоть убей, но в это верить я не собираюсь.       Вот жук. Саймон тихо усмехается, а уголки его губ немного тянутся вверх.       — Я слышал твои крики, Саймон.       Нет, МакТавиш не жук — он просто настоящий жучара; ухмылка с лица лейтенанта спадает практически мгновенно. Тлеющая сигарета ненадолго задерживается между его указательным и средним пальцами.       Делиться с кем-то своими проблемами ощущается… мягко говоря, странно. Именно поэтому Гоуст держит свои переживания далеко-далеко за задворками сознания, где до них точно никто не сможет добраться. Он не хочет признавать, что это отравляет его изнутри. Каким бы сильным ни был человек — рано или поздно ему тоже потребуется опереться на чьё-то плечо, дабы банально сохранить равновесие. И Саймон может отмахиваться сколько угодно, мол, «сам справлюсь», но он-то всё равно знает, что не справляется.       Молчание затянулось.       — Что с носом?       Выдёргивая самого же себя из глубин размышлений, Саймон возвращается в реальность; он подносит свободную ладонь к носу на случай, если тот снова начал кровоточить.       — Разбил, — холодно отзывается Гоуст.       — Да тебя опасно оставлять наедине с самим же собой, дружище, — усмехается Джонни без какого-либо положительного настроя. Зато Саймон безразлично хмыкает в ответ, пожимая плечами.       Успев выкурить свою сигарету вплоть до фильтра, — нервы дают о себе знать — Гоуст избавляется от неё, откидывая окурок куда-то в сторону.       Так они и молчат, и тишина лишь иногда прерывается их дыханием. Подумав немного, МакТавиш делает последнюю затяжку и стряхивает пепел, прежде чем кинуть бычок на землю, затоптав его ботинком. Развернувшись, он внимательно смотрит в поникшие глаза Гоуста, взгляд которого был устремлён куда-то вниз, в пустоту: мешки выдавали его колоссальный недостаток сна. Взор Джонни бороздит по лейтенанту до тех пор, пока он не останавливается на его разбитых в кровь костяшках. При виде содранной кожи Саймона внутри него что-то ёкает, но что именно — он понять не может. Сокращая небольшое расстояние между ними, МакТавиш касается своими ладонями пальцев Гоуста — шершавые и грубые, уже давно отвыкшие держать что-то помимо автомата. Райли позволяет векам своих глаз немного опуститься, внимательно наблюдая за действиями Джонни сверху вниз — подобно хищнику, наблюдающему за своей жертвой.       — Это ты сегодня так, верно? — тихо лепечет Соуп, словно вот-вот перейдёт на шёпот.       Как бы сильно Саймону не хотелось отвечать, ему всё равно приходится положительно качнуть головой. Некоторое время Джонни держит его руки в своих, а после тянется к ним губами, аккуратно касаясь ими повреждённой кожи лейтенанта; слегка обескураженный Гоуст затаивает дыхание, крепче сжимая руки Джонни.       — Я интересуюсь лишь потому, что мне не всё равно. Надеюсь, ты понимаешь?       Слова Соупа словно режут по-живому, и Гоуст будто не знает, как на это реагировать — он несколько смущённо отводит взгляд, но его лицо остаётся таким же невозмутимым, как раньше.       Все эти эмоции не отменяли того факта, что ему становится приятно.       — Усталость начинает отражаться на моём поведении, — наконец выдавливает из себя Гоуст, возвращая взгляд обратно к своему соратнику. Тот же сочувственно кивает и немного наклоняет свою голову, чтобы прикоснуться лбом к ладоням лейтенанта.       Не зная, что и сказать, Саймон чувствует подступающую влагу в глазах — эмоции захлёстывают его с головой, которые, тем не менее, ему умело удаётся скрыть. Издержки профессии.       МакТавиш поднимает свою голову, заглядывая в глаза Райли — он мысленно улыбается, видя в них загоревшийся огонек. Казалось, Гоуст уловил намерения напарника; прождав несколько секунд, Джонни медленно подаётся навстречу лицу Саймона и касается его губ своими, оставляя на них короткий непринуждённый поцелуй. Длится он всего лишь две или три секунды, после чего Соуп отстраняется, втягивая воздух через рот.       Гоуст сжимает ладони Соупа крепче, с горечью на душе поймав себя на мысли, что не хочет их отпускать.       — Не вздумай забывать, что я всегда рядом.       С этими словами МакТавиш разжимает ладони и заключает Райли в лёгкие объятия, пару раз хлопнув того по спине; вздыхая, Саймон кладёт руку на плечо напарнику, после чего тот отстраняется, заглядывая в глаза лейтенанта в последний раз.       Он не отвечает. Но Соуп знает, что Гоуст никогда не забудет.       Дёрнув за ручку двери, Джонни открывает её и скрывается внутри их базы. А Саймон продолжает стоять, как вкопанный, неустанно прокручивая у себя в голове всё, что произошло за последние несколько минут.       Его ладони сжимаются в кулаки в надежде вновь почувствовать касания МакТавиша. На удивление, его руки в разы мягче рук Саймона. Казалось бы — одну и ту же работу выполняют. Гоуст хмыкает и через несколько секунд вновь достаёт из карманов пачку сигарет. Зажигалка — щелчок — огонёк — затяжка, и ненужные мысли улетучиваются практически мгновенно, не оставляя после себя никаких следов.       Откинувшись спиной на стену, Райли набрасывает на свою голову капюшон толстовки, то и дело зажимая зажжённую сигарету между губ.       Спустя несколько минут он решает достать из карманов брюк телефон: яркий свет экрана слепит лицо лейтенанта, отчего он слегка жмурится. Время показывает половину второго. Гоуст делает затяжку, после чего отыскивает контакт Соупа; он недолго смотрит на их последний диалог, и наконец его рука набирает короткое сообщение, в которое он вкладывает всю свою благодарность:       «Спасибо, Джонни».