Противоречия

      Мустанг далеко не идиот. Некоторые говорят, что он гений. Иногда он бывает придурком. И к некоторым вещам он до безобразия слеп.       У Мустанга есть свой неповторимый образ и шарм. Некоторые называют его бабником. Иногда он слишком заигрывается, теряясь в собственных масках. И к некоторым вещам он не показывает своего реального отношения.       Мустанг вылепливает себя сам. Он топит себя в знаниях, как топят в воде глину, чтобы та стала пригодной для работы. Он добровольно идёт в военную академию, где его проминают до основания, а затем придают его выдержке форму. Он сжигает Ишвар, создавая себе личную печь для обжига. Он раздирает себя муками совести, будто наждачкой стачивает все неровности и шероховатости.       Со стороны ничего сложного в этом рецепте нет. Только вот Мустанг такой один. Циничный идеалист. Одинокий ловелас. Убийца-миротворец. Лёд в глазах, огонь на пальцах. Он сплошное противоречие. Его имя давно пора вносить в словарь синонимов к слову оксюморон.       Элрик иной. Он невероятный. Он может позволить себе смеяться, когда хочется. Он может позволить себе плакать, когда невыносимо. Он может сорваться с места в мгновение ока по своей, одному ему понятной прихоти.       Элрик иной. Он непостижимый. Он может перешагнуть через то, что других давно бы перемололо. Он может отплясывать на острие ножа. Он может приковать себя к человеку цепями, что сильнее любых обстоятельств.       Элрик иной. Он даже гениален по-иному. Он смог выучиться алхимии раньше, чем смог твердо стоять на ногах. Он смог вернуть брата из врат Истины. Он смог освоить стратегию. Он смог за какие-то несколько лет освоить сразу несколько языков в совершенстве.       Эдварду пятнадцать, когда он ловит себя на мысли, что наблюдает из-под тишка за своим начальником. Эдварду шестнадцать, когда он понимает, что у Мустанга поразительные глаза, особенно когда тот снова может видеть. Эдварду семнадцать, когда он окончательно увольняется из армии, принеся прошение об увольнении лично бригадному генералу. Эдварду восемнадцать, когда он покидает Аместрис, и ему хочется ни о чем и ни о ком не думать, потому что ему кажется, что это навсегда.       Рою тридцать шесть, когда он даёт присягу фюрера под аместрийским стягом. Рою тридцать семь, когда он узнает, что Элрик вернулся из путешествия. Рою тридцать восемь, когда Эдвард устраивается в министерство международных отношений. Рою тридцать девять, когда Элрик спустя десять лет снова становится его непосредственным подчинённым, поскольку ему необходим советник по культуре соседних стран. Рою сорок, когда он чувствует себя старым извращенцем, когда не может отвести взгляд от своего двадцативосьмилетнего помощника.       Мустангу сорок, и он фюрер, но Элрик думает, что тот как был идиотом, так и остался, и иногда он все ещё бывает слепцом. Элрик сам предлагает помощь, когда случайно видит, как проспавший утро Мустанг пытается подкрасить седые пряди. Когда Хоукай уходит в декретный отпуск, Элрик сам забирает у секретаря часть работы, которая, на его взгляд, слишком личная. Элрик напоминает о датах. Элрик прикрывает ему спину. Элрик огрызается на каждое слово, но все ещё остаётся на своем месте и даже занимает его больше, чем нужно.       Мустанг все ещё для него загадка. Потому что он знает, что у Мустанга нет ни партнёрш, ни партнёров. Потому что запасная пара перчаток отныне лежит в нагрудном кармане Эдварда. Потому что иногда они выпивают после работы. Потому что Мустанг сыплет едкими замечаниями в его сторону, но при этом только Эдварду позволены мимолётные прикосновения. Эдварду просто нравится быть рядом.       Картинка складывается в голове Эдварда, когда Рой складывает с себя обязательства фюрера, провозглашая демократическую республику. Он заглядывает в кабинет, где теперь уже бывший глава государства собирает немногочисленные личные вещи. Эдвард кладет на край стола одну купюру в тысячу фунтов, три сотни, одну медную десятку и четыре алюминиевых фунта. Рой удивлённо приподнимает бровь. - Мустанг, я был тебе должен. Это с учётом инфляции. - Мы оба знаем, что в стране все не настолько плохо, - хмыкает мужчина, упаковывая учебник ксингского языка, подаренный Элриком. - Мы оба знаем, что ты уже прочел эту книгу и понял мой чертов намек, - закатывает глаза Эдвард. - Эдвард, - коротко пытается предупредить его мужчина. - Рой, - подначивает молодой человек. - Я слишком стар. - Мой... Отец - скривившись, все же произнес Эдвард, - женился на моей матери, когда ей было двадцать, а ему около полутысячи. В нашем случае все не так плохо. - Ты мой подчинённый. - Уже нет. Ты уволился, да и не могу я быть личным советником фюрера по делам внешней политики, если нет самого фюрера. - Я тебе быстро наскучу, - качает головой Рой, - дай мне дожить свой век. - Тоже мне тут старик нашелся. Ещё скажи, что собираешься пойти служить простым солдатом в Бриггс? - взгляд мужчины говорил о том, что Эдвард подкинул неплохую идею. - Нет, не смей этого делать. - Быть может, хоть там я от тебя отделаюсь. - Эти три года тебя никто не заставлял меня держать подле себя. - Да пойми ты, это плохая идея. - Я гений, у меня не бывает плохих идей. Рой скептически на него посмотрел. - Ладно, были и плохие, но не в этом случае. Я серьёзен, как никогда раньше. - Ты обо мне многого не знаешь, Эдвард.       Именно это замечание бесит сильнее всего. Потому что у самого Эдварда нет того, кто знал бы его лучше Мустанга. Потому что у Эдварда никого не осталось. Потому что Ал в Ксинге. Потому что Уинри в Рашвеле. Потому что сам Эдвард уже годы в Централе. Он осознает, что Рой знает его, как облупленного. И подсознательно требует того же. Это принцип равноценного обмена, который до сих пор поднимает в груди всполохи ярости. - Ты уверен? Что я ещё не знаю? То, что у тебя почти все тело в шрамах от ожогов? То, что иногда ты почти кричишь во сне, но чаще всего прикусываешь собственную руку до крови? То, что ты рос какое-то время в приюте? То, что ты забываешь про числа, но обожаешь обеих крестниц? То, что единственные даты, которые ты не забываешь, это даты Хьюза? Чего не знаю, Рой? И если я действительно чего-то не знаю, я готов узнать. Не будет такого факта, что заставит меня отвернуться.       Рой смотрит внимательно, чуть щуря глаза. Он прекратил собирать вещи, застыв со сборником аэругских легенд в руках, наблюдая за раскрасневшимся Эдвардом. Это не та тема, на которую он готов говорить. Но Эдвард, простой, но совершенно непостижимый и невероятный, заслуживает знать: - И все ещё остаётся одна проблема. Постель. У нас просто ничего не получится, в постели, - скованно говорит мужчина, и это звучит совершенно не так, как он собирался сказать.       Эдвард теряется с ответом, воспринимая всё так, что поспешил с признанием. Он мог спорить много с чем, но не с тем, что его просто не хотят. И впервые за долгое время он мало того, что скован в разговоре с Роем, но и до отвратительного вежлив. Мужчина уверен, что подобной вежливости он не слышал никогда, и от этого все внутри болезненно сводит. Лучше бы кричал, лучше бы громил кабинет, лучше бы бушевал так, как умеет бушевать только Эдвард. Вместо этого он тихо и вежливо говорит: - Я... Прошу меня простить. Я смел надеяться, что мои чувства взаимны. Должно быть, мои эмоции сами рисовали то, чего нет. Я больше не смею вас тревожить.       Эдвард разворачивается и идёт к двери. Рой хлопает книгой по столу и хватает его за предплечье, одним рывком разворачивая к себе. Он смотрит в невозможные золотые глаза и пытается найти в себе силы признаться в чем-то настолько постыдном и неловком для человека его статуса. Эдвард не произносит ни слова, только глаза прикрывает, ощущая приятную теплоту ладоней. - Я... У меня... Не верю, что я должен произносить это в слух... У меня эректильная дисфункция. Я уже стар и ничего не могу. И лучше бы тебе найти кого-то своего возраста.       К концу речи Рой смотрит в пол. Он чувствует себя никчёмным и разбитым. Потому что сколько глину не обжигай, она все равно имеет свойства биться при падении на пол. А это именно пол. Конец его истории. Он стал фюрером. Он привел страну к демократии. Мустанг сделал свое дело, Мустанг может уходить. Ему сорок, он сделал все, что собирался в этой жизни. И даже человека, который ему не безразличен, он лично отталкивает. - И это все? - спрашивает Эдвард, смотря чуть снизу на Мустанга. - А что тебе ещё надо? - бормочет он под нос, задыхаясь в возмущении. - Ты как был придурком, так и остался. Года идут, а дурь и недооценивание меня остаются неизменными. - К чему ты ведёшь? - спрашивает Рой, боясь поднять глаза. - К тому, что я знаю. Или ты забыл, кто возится в нерабочее время с твоими бумажками? И вообще, нехер рецепты и медицинские карточки оставлять черт пойми где. - Это все ещё не отменяет того, что я тебе не пара, - качает головой Рой. - Во-первых, у тебя это психологическая форма. Во-вторых, это, блядь, не главное. В-третьих, ты не стар, но если продолжишь настаивать, то это из нас двоих именно я грёбанный извращенец-геронтофил. - Эдвард, советник фюрера не должен выражаться подобно сапожнику. - Иди к черту, этой должности уже не существует. Выражаюсь, как хочу, и не ебёт. - Вот именно.       Эдвард тяжело вздыхает, но все же отступает. Пока. Однако он берёт деньги с края стола и всовывает их в руки Роя. Их пальцы переплетены чуть дольше, чем нужно для возвращения долга. Их пальцы переплетены слишком мало для немой клятвы. Эдвард всего лишь просит. - И все же, подумай на досуге. Теперь ты можешь пожить и для себя. Я подожду.       Рой смеётся. Потому что он старше и должен произносить это самое "я подожду". Но Эдвард уходит, и почему-то именно сейчас отчаянно важно остановить его. Догнать. И если из-за этого он разобьётся вдребезги, то пусть. Невероятный, непостижимый, гениальный Эдвард того стоит. - Эдвард, подожди.       Эдвард замирает, не решаясь обернуться. За окном светит солнце и поют птицы. В кабинете Рой собирается с духом, сильнее стискивал деньги в своем кулаке. - Сегодня, когда ты рядом, луна на удивление красивая. - Серьезно? Флирт-фразочки из Ксинга? Ты безнадёжный романтик, - смеётся Эдвард, поворачиваясь лицом к дважды бывшему начальнику.       Рой до абсурдного серьезен. Будто это он поднял тему о чувствах, а не Эдвард. Будто это он первым заметил слона, которого они игнорировали. Будто Эдвард мог в одно мгновение передумать. Эдвард ухмыляется и возвращается на расстояние вытянутой руки. Он убирает выбившуюся прядь из приглаженной прически Роя назад и отвечает фразой, максимально похожей на то, что положено говорить в подобном случае. - Сейчас новолуние и полдень, но даже так, эта луна настолько прекрасна, когда я с тобой, что я могу задохнуться от восхищения. - Ты же знаешь, что отвечают иначе, - с задором укоряет Рой. - И когда я, по-твоему, следовал правилам? - хмыкает Эдвард, а затем нагло притягивает мужчину за форму и целует так, как никого до этого не целовал.