Всё, как всегда.

Всё, как всегда... Серые глаза печально опустились на давно умерший фикус. Чернь за окном смотрится не дружелюбно.Почему внутри льёт, как из ведра, а на улице небо сотрясается от извергаемых снежинок? Левой рукой приходится зажимать провод наушников, чтобы левый работал. Слышать рваные помехи точно лучше стонов пьяной матери. Вова сделал громче и взялся за карандаш. Рисовать своё настроение, как советовала школьный психолог, казалось идеей бредовой. Как он может изобразить черноту и злость, скопившуюся внутри? Карандаш заканчивался, а лезвие было позорно конфисковано учителем. Отец утром вернётся домой и всё станет как прежде. Стать утопленником испытываемой вины лучше, чем получить по лицу от тех, к которым надежда на крупицу тепла всё ещё грелась где-то внутри. Да, эгоистично, но если хочешь жить, а особенно в забытом всеми маленьком городке, то нужно засунуть тряпку себе в горло. Горячая слеза скатилась по щеке. Слишком большая футболка, спортивные штаны с седьмого класса, обычные носки и грязные кроссовки, похуй на куртку, до шапки можно дотянуться. Окно открыто, левая рука всё ещё поддерживает наушники, телефон в кармане, в правой чёртова шапка. Один шаг - свобода. Мгновение, секунда, проблем будто и нет, ветер заботливо обволакивает тело. Уже не так заботливо, когда снег морозит спину. На первом этаже хорошо, когда решётки не препятствие. Бежать со всех ног к человеку, которого называешь лучшим другом, но хочешь выплюнуть остатки своих внутренностей, а особенно сердца, изуродованного не  такими уж и старыми шрамами, тоже идея так себе. Но звучит лучше, чем рисовать его и стыдливо прятать в обувную коробку под кроватью. Но звучит лучше, чем рисовать его и стыдливо прятать в обувную коробку под кроватью. Спустя минут десять на ресницах льдинки, конечности красные, но Вова дошёл. Звонок в домофон, седьмая квартира. Дверь отворилась. Постучаться много времени не заняло, но открывали долго. Видимо, разбудил.   –Вов, ты ещё позже мог? В часа так три, –вместо приветствия недовольное сонное сопение. –Про-ости... –голос предательски дрогнул, а слёзы то и не останавливались, замерзая вместе с руками. –Блять, заходи быстрее, ты ж весь продрог! Гостя быстро закутали в одеяло и усадили на кровать. Но гостю не до начинающейся простуды. Он где-то в мире фантазий, вдыхает запах Ильи. –У тебя опять, ну, дома? –Да. Они понимали друг друга и без слов. Неловкая пауза, Илюша закидывает руку на плечо Вовы. Теперь скинуться хочется с этажа так 21. –Ты плачешь, всё стало хуже? Давай царапины обработаем? Мать любила отца, а он её. Любовь, однако, была до первой бутылки, и собственно, Владимира. Сына отец воспитывал сурово, так, чтобы не пить слишком много. Так, чтобы потратить силы на избиение, а после, завалиться спать, под хлопоты жены. Ребёнок оставил попытки утешить утопающую в горе мать, как только понял, что ему, никогда не удастся заменить ту самую любовь. Да что уж так, именно он и являлся причиной её гибели. Он оставил попытки так же, как и предсмертную записку, когда обещал другу не умирать. Не притрагивался, но верёвку под кроватью держал, на всякий случай. –Нет, он ещё не узнал. –Тогда в чём дело? Илья первый, кому есть дело. Первый, кому в этом месте реально не похуй через неделю. Первый, кто угощал тёплым чаем и такими же тёплыми прикосновениями. –Моя проблема маленькая, –аккуратно начал Вова, –но может разрушить всё на своём пути... Глаза Илюши горели сочувствующим любопытством. –Что, если я скажу тебе, что люблю тебя? Что моё сердце хочет твоего чая, то есть, блять, ну тебя всего и оно... Голос Вовы заглушил влажный поцелуй. Столь желанный губы сминали свои собственные, искусанные и потрескавшиеся. Спустя немного, оба парня отстранились. –Прости, Вов, но я, наверное, тебя не люблю. Я, бля, я –Я понял, не парься, Нож в сердце, Между нами же всё как по-старому? –слёзы высохли. Вова встал с кровати и прихватил с собой ветровку Ильи. Шапку дурачок забыл. –Да, всё нормально, –Илюша улыбнулся своей тёплой улыбкой, такой, которую дарил только Вове. Входная дверь хлопнула. А утром, в новостях объявили о самоубийстве какого-то десятиклассника. Обнаружила мать, висел в своей комнате. Рядом записка. Внизу неряшливый бред про парня из седьмой квартиры, который должен жить и любить, не утонуть, как это сделал он. В комнате также что-то сожгли. Палёную бумагу обнаружили в коробке из-под обуви под кроватью. Теории вокруг самовыпила существовали две недели. Затем, серый быт поглотил всех жителей городка. Даже парень из седьмой квартиры забылся ими. К слову, сам парень никогда не забывал. Целовал вязаную шапку, плакал много, долго. Но всё думал про ближайшую реку и серые глаза. Всё, как всегда.