Все под контролем

And I don't mean to be unkind

But I see what's in your mind

And the stone you throw

Will turn back in its path

One day you'll shatter like a wall of glass

Голову ломило нестерпимо — до лёгкой щекочи в носу, из-за которой надо было то и дело проверять ладонью, не прет ли ненароком из сопелки кровушка. Глаза закрывались и открывались сами собой, иногда, казалось, что попеременно — то левый, то правый, как у жутких пластиковых пупсов родом из того детства, которое порой рвется во взрослую жизнь потливым кошмаром. Во рту, понятно дело, конями насрано, а левая нога зачем-то раз через три сокращает мышцы без запроса тела, как вздумается. Андрей лишь на силе утренней бутылки кефира тягался за спешащим как дурень на ярмарке Горшком, думая о том, что после трёхдневного гуляй-бухай феста на даче у Колюновых самым богопротивным, противоестественным и отторгаемым физической сущностью делом на земле мог быть только этот поход в музыкальный магазин ради поиска идеальных мандолин для записи альбома. Все предложения доверить это дело непосредственно сессионщику, который будет на мандолине играть (а то ведь и свою принесет, на то он и профессионал, еби его рот), были встречены маэстро Горшелини даже не гневливым негодованием — что было бы ожидаемо — а какой-то обидной снисходительной жалостью, мелькнувшей в темных круглых глазах всего на пару секунд, но так, чтобы Андрей момент не упустил и нужное приметил. — Как думаешь, Князь, может такую? Андрей, со всем вниманием, какой ему дозволил проявить чугун в голове, присмотрелся к инструменту. Среди череды мандолин, выставленных на полках, словно экспонаты в музее, Миха выбрал одну — по ней и бегал пальцами, легонько пощипывая сияющие струны, словно не решаясь дать им полновесно голос. Нарядная такая черная капля, по бокам — узоры вязью, по грифу — вьюн золотого оттиска. С подобной роскошью не грех и перед королем выступать, стыдновато даже упрятывать в запись. — На вид хорошая, — кивнул Андрей, — Ещё бы, конечно, узнать про нее побольше, а то вдруг внешне классная, а по итогу — херня хернёй. — Флорентийская, — важно бормотнул Горшок, продолжая пощипывать струны; смотрел он куда-то мимо Князя, — На таких кантри играют, на самом деле. А у нас это…не кантри. «Зачем же предложил ее тогда?». — Ну да, тогда не подходит, — спокойно отозвался Андрей. — У нее тут пупка…вот, — михины пальцы нащупали штырек внизу инструмента, — Чтобы сидеть и играть. Флорентийская. Нам другой звук нужен, такой…типа менестрельный, понимаешь, да? А это будет такой дрынь-дрынь-бзынь, как в салунах у ковбоев. Это ваще не подходит. Оттарабанив ликбез, он, наконец, кинул на Князя щуроватый испытующий взгляд. «Так вот зачем предлагал. Умный Миша, умный. Пирожок возьмёшь на полке». Андрей сам себе выдохнул тихонько. Сегодня, судя по всему, опять ему выпадет честь болтать с горшковским мистером Хайдом — многоуважаемым Михаилом Юрьевичем. А с Михаилом Юрьевичем, видит небо, порой было тяжеловато. Князь сколько лет потратил, кое-как научился справляться с михиным агрессивным гавканьем, с периодами депрессивной лежки в полежку, с фейерверками неуемной энергии и петардами дурных решений, но в какой-то момент, спустя долгие месяцы воздержания, среди всех этих неисчислимых аватаров Кришны явил себя свету кто-то совершено новый, другой. Чистый взгляд, честная улыбка, зачесанные ото лба волосы la poet, темная гамлетовская рубаха навыпуск, томность движений, творческая мечтательность и неодолимая, жгучая, страстная, неудержимая тяга разъяснять и пояснять Андрею все без исключения аспекты жизни с поблажливой ухмылкой. Князь и рад был попервой этому новому аватару, который не буянил, не кололся, да и пил куда умереннее всех иных, но вскоре, безо всякого удовольствия, ощущать стал в его присутствии некий зудящий дискомфорт. Ему начало между делом казаться, что этот новый Михаил Юрьевич его как будто слегка за что-то недолюбливает, а за добродушной улыбкой прячется нечто такое, чего в Михе раньше не было, а если и было, то скрывалось уж очень глубоко. С Михаилом Юрьевичем Андрею беседы вести было иногда отвратно — словно тебе об руку окурки тушат, непрерывно при этом извиняясь и виновато округляя глаза. — Да я тебе верю, Мих, — Князь подбавил в голос безразличия, — Я в этих штуках вообще не разбираюсь, я ж тебе сразу сказал, что лучше бы ты Реника или Яху… — Яху-то Яху, — перебил Горшок, — Но нам-то нужно, чтобы и ты понимал, как музыка пишется, понимаешь, да? — Да я как бы вроде и без того понимаю, Мих, — Андрей чувствовал, как его начинает легонько мутить, но вот что именно тому было причиной — вчерашние дачные кебабы под вискарек или сегодняшнее приторное горшковское лицо — до конца ясно не было, — Не первый год уже пишу, не забыл, нет? — Да не-не, конечно, не, — расплылся в улыбке Горшок, а после не удержался — прыснул в кулак. С недоумением Андрей смотрел на то, как тот заливается невесть с чего — с тем же запалом, что и полстраны колени обоссывало под Гадю Петрович Хренову в далёком-близком 2003 году. — Мих, ты как будто мандолины искать хотел, — не выдержал, наконец, Князь, прерывая потоки гогота, — Давай уже вопрос решим — и разойдемся, мне сегодня хуевато слегка, не хочу тут торчать часами. Горшок смех тотчас свёл на нет — словно и не было его. Посмотрел как-то странно, словно ожидал услышать что-то еще, но Андрей молчал, ничего больше не говорил. — Вон крутая есть, — тыкнул Миха в светлую грушу с серебристыми струнами, что стояла у самого угла полки, — На лютню похожа, как у этих…еб…трубадуров, да. — Крутая, — согласился Андрей, — Тоже флорентийская? — Да не, ну ты чё, — возмутился Горшок, — Я ж говорю — на лютню похожа. Неаполитанская, е-мое. «Да хоть ватиканская — я же хер уличу тебя все равно». — Ну тогда проверяем и берём? — Так как мы-то проверим, Андрюх? Сейчас кого-нибудь…надо кого-то, кто умеет… Андрей и сам не знал, как удержался от того, чтобы не выматериться на все три яруса. Какого хера они оба вообще тут делают? Все равно ведь потом Тополь-звукач будет подгонять инструменты, и, скорее всего, искать другую мандолину, чтобы с остальными нормально звучала. Это даже Андрей знает, ну а тем более — знает Горшок. И сейчас они тут топчутся на потеху крохотной толкучке у входа просто потому что Михаил Юрьевич понаслушался у Тополя каких-то фактов про манды блять лины мать их, и очень хочет скорчить из себя Моцарта перед Андреем, который, конечно, разницу между флорентийской и неаполитанской… А в противоположном углу магазинчика, вразрез тёмным андреевым невеселым думам, расцветала магия. Миха выцепил все же какого-то умельца среди консультантов — сухопарого парня с двумя рыжими обеликсовскими косичками до пупа. Принесли гитару, и Миха, севши с ним рядышком, что-то бодро наигрывал, а парень, изо всех сил пытаясь скрыть восторг от встречи со звездой и выглядеть профи, делано важно пытался те же аккорды повторить на мандолине. Даже кривенькие и косенькие, неуверенные и ищущие, звуки эти Андрея покорили с первой секунды — казалось, что сказке — из тех, про курочку рябку и зайчиков, которые Горшок отчаянно не любил и отрицал как творчество, места здесь и впрямь нет, а двери открывались настоящим рыцарским романам, фаблио, городским легендам, писать которые выпадет честь ему, Андрею. От одной мысли об этом в его горячей голове подуло свежим ветерком, а на губах заиграла по-детски лукавая улыбка. Он потихоньку подошел к играющим; Миха уже закончил свою гитарную помощь и даже не сильно-то пытался усидеть на стуле, размахивая во все стороны руками и раскачиваясь туда-сюда, словно на лошадке. Горшок весь светился — звуки мандолины его явно заворожили. Андрей смотрел на Миху с давновато уже не выказываемой мягкостью — как сильно бы тот не менялся, все равно в нем там-сям — движением, словом, жестом, взглядом — проступал знакомый ему паренек лет пятнадцати, неуклюжий, но энергичный, хохочущий громче всех, кричащий яростнее многих. Нечто, однако, бросилось ему в глаза в михином облике, одна такая себе деталь, приметив которую, Андрей думать о пареньке тотчас перестал — мысли заняло нечто совсем… — Ну чё, как тебе? Сияющий Миха все же сумел выдернуть Андрея из тоскливых мыслей. — Крутая штука, Мих, — очнулся он и хлопнул Горшка легонько по спине. — Арт-панк, е-мое! — Он самый, — улыбнулся Князь, — Магия, не мелодия. Уже хочу ее текстом завоевать. Как оформите — кидайте, первым делом за нее возьмусь. Тут Миха вдруг опять размазал по лицу улыбку Михаила Юрьевича — широченную, добрейшую, вежливую. — Там очень хороший текст нужен, Андрюх. Прям чтоб… очень-очень хороший. Это нельзя, понимаешь…чтобы пустышка была. Материал нужен богатый. Не, знаешь, ну…это… И умолк. И продолжать не собирался — все так же выжидательно смотрел на Князя, прикрывши рот рукой и сдерживая смех. Андрей нахмурился. — Ты, Мих, если что-то хочешь сказать, так скажи уже. А то второй раз за день с хуйни какой-то плющит, не понимаю я… — Да нет, ничего я не хочу сказать, абсолютно, на самом деле, — в секунду состроил непонимающую морду Горшок. — А чего ты ржешь как дебил все время? — Так а чего мне, рыдать или чё? Ты просто…– он замялся, — Я просто хочу, чтобы ты…ну…хорошенько постарался, понимаешь, да? Чтоб там было…это… — Соответствовало талантам Михаила Юрьевича, так? — Не ну, а чё ты начинаешь-то? — Миха тут должен был повысить голос, но проговорил он все это, на удивление, спокойно, — Я что сказать-то хочу. Надо расти, Андрюх, постоянно расти, понимаешь, да? Иначе смерть…всему. Я и хочу, чтобы мы с тобой росли, вместе…это, а то, получается… –…что ты растешь, а я все там же? Мои стихи, получается, уже не дотягивают до твоей музыки? Андрей ощутил, что на этот раз окурок притушили ему где-то в районе груди. Горшок посмотрел на него почти ласково. Старый Миха бросился бы в горячку — этот был таким же теплым, как колодезная вода безлунной ночью. — Да я вообще не такое говорил, блин, Князь! Что ты… Просто ты…ну я же знаю, что можешь лучше, я и хочу, чтоб всем было лучше, вот. Неужели тебе самому ещё не надоело одно и то же клепать-то? Я, блять, вообще не говорил про музыку свою ничего, я просто…чтоб что-то другое делать, понимаешь, да? Чтоб тексты были крутые, а не только эти, наши…про двух дураков и ещё дурака. — Крутые — это как в «Тодде»? — челюсть Андрея выпятилась сама собой, голубые глаза заледенели. Парень с косичками, хоть поначалу и безалаберно развесил уши, но вскорости понял, что услышал уже достаточно, и, бормотнув что-то вроде «другие клиенты…как надумаете, дайте знать», смылся, оставив угол им двоим. Мандолины с полки глазели на них, словно зрительницы — на гладиаторов в Колизее. — В том числе, да, — михино лицо тоже малость затвердело, в темных глазах сердоболие быстро уступало место настороженности, — «Тодд» — крутой проект. — Ну и как с «Тоддом» дела, Мих? Двигаются же, да? — А там все под контролем, Андрюх, — уверил его Горшок, глядя прямо в глаза, — Ты…это…на нашем альбоме сосредоточься. В своем нужно постараться…да ещё как нужно, е-мое… Андрей, ничего на это не ответив, наклонился к нему поближе, взял за левую руку, перевернул ее ладонью вверх. Короткий рукав черной рубахи не скрывал (да и не пытался особо) свежий широкий порез на сгибе локтя, поросший бурой, мягкой ещё коркой. Андрей несколько раз аккуратно провел большим пальцем у пореза, по той же линии, чуть поодаль. Миха замер — казалось, даже дышать перестал. — Все под контролем? — холодно произнес Князь, — Да уж заметно, Мих. Вижу. Горшковы глаза на пару мгновений стали круглыми, как у пятилетки; ещё секунда — и разревется. Но то была лишь секунда. А после никакого больше ехидного Михаила Юрьевича не сидело перед Андреем — Миха выдрал локоть из князевых рук, лицо его перекосилось от ярости. — Иди нахуй, понял, блять? Твое, блять, какое собачье дело-то? — Да никакого, просто, может, если не выходит… — Это у тебя не выходит нихуя! — рявкнул Миха, приподнимаясь, — А я сделаю, понял, да? Охуенно все будет, понял, да? И без тебя тем более, блять! — Тише, люди же… — Да хоть бляди, блять! Своими делами занимайся, Андрей. Тексты пиши нормальные, понял? — А нихуя не понял, понял, ты? — Андрей с яростью зыркнул в ответ, — Покупай сам свои скворечники, творец ебаный, Страдивари, блять, самому-то не смешно? Михины злые глаза блеснули торжеством. — Ты, блять, даже не знаешь, что Страдивари скрипки только делал, е-мое, а не играл на них. — Да похуй мне, — выдохнул Андрей, — И тебе тоже похуй, вот в чем суть. Он развернулся и, не оборачиваясь, потопал к выходу. Голова грозила расколоться на сотни кусков и стать навеки паззлом средней сложности. Даже мокроватый северный ветерок, бегающий по затылку, не помогал, и в какой-то момент Андрей обнаружил себя в попытке перейти улочку на красный свет. Хорошо хоть и не ехал никто. — Дядя идёт — пойдем и мы! — дёрнул за сумку маму какой -то пацаненок лет пяти. — Дядя взрослый, ему можно, — с неодобрением отозвалась мама, поправляя лямку сумки на плече и буравя взглядом широкие андреевы плечи. «Да не такой уж и взрослый этот дядя, если честно»