Се ля ви

      Дин вдавливает педаль газа в пол сильнее. Музыка гремит. Заполняет салон. Вырывается на улицу сквозь открытое окно. И единственное, что ей не под силу — заглушить хоть одну мысль. Дин сжимает руки на руле крепче. Есть Сэм, которого он должен хотя бы попытаться спасти. Или не позволить ему умереть в одиночестве. Дин сворачивает на боковую дорогу. Почти сразу замечает старое кладбище. Знает, что надо добавить газа. Михаил и Люцифер уже наверняка там, и счет времени идет на минуты. Но бьет ногой по тормозам. Пальцы, сжимающие руль до посинения, противно дрожат. Ему надо спасти Сэма. Он должен думать об их с Кастиэлем и Бобби плане. Больше ни о чем. Но память безжалостна и ей все равно. Она топит в моментах из прошлого. Дин мотает головой. Бесполезно.              — Думаешь, я не найду способ начистить твою ангельскую физиономию? — Дин выплевывает слова. Ярость хлещет через край.       — Думаю, тебе уже пора научиться объективно оценивать противника и рассчитывать свои силы, — злость съедает привычные сдержанность и невозмутимость Михаила. Он перехватывает руку, которую Дин все-таки заносит для удара. Сжимает пальцами запястье до боли. Оказывается слишком близко из-за движения. Дыхание срывается у обоих. — Ты слишком самоуверен, Дин.       — На себя посмотри, кусок ты ангельской… — оскорбление рассыпается, когда грубый поцелуй обжигает губы.              Дин сглатывает. Решительно давит снова на педаль газа. Твердит себе, что у него нет времени на это дерьмо. В поле зрения оказывается выгоревшая, поистершаяся от времени вывеска. Кладбище Сталл. Дин стискивает зубы. Проезжает покосившуюся калитку, на которой болтается какая-то полуоторванная табличка.              — Я тебя ненавижу, — в заявлении нет чувства. Оно — рваный стон отчаяния на выдохе. Дин вжимается щекой в чуть шершавую деревянную поверхность стола сильнее, когда рука Михаила давит на затылок. Сам стол ходит ходуном и угрожающе скрипит. Член Михаила проникает, кажется, еще глубже. Новый стон превращается во вскрик. Дин не знает, как и когда это успело стать настолько необходимым, но прямо сейчас на это плевать. От возбуждения тело колотит крупная дрожь, а мышцы сводит судорогами. — Ненавижу, — обессилено шепчет Дин, пытаясь податься навстречу бедрами. Ему необходимо кончить.       — Я бы поверил, Дин, — Михаил с нажимом проводит ладонями по его спине. Проминает пальцами напряженные мышцы. Вбивается в него еще чуть быстрее и сильнее. Царапает кожу ровно по линии позвоночника. Дин почти скулит. Ощущения разрывают изнутри тело, эмоции — душу. Он задыхается. — Но чувствуешь ты иначе, — Михаил неожиданно сжимает рукой его член, и мир вокруг взрывается.              Импала останавливается с визгом шин. Дин смотрит сквозь лобовое стекло. Люцифер в теле Сэма. Михаил в теле Адама. В груди холодно настолько, что уже, кажется, не больно. Дин прикрывает глаза на короткий-короткий миг. Конечно, Михаил и Люцифер его видят. Смотрят на Импалу разными и все равно схожими чем-то неуловимым взглядами. Дин нащупывает бутылку под курткой. Выходит из машины. Не находит в себе сил посмотреть в глаза ни Михаилу, ни Сэму, который должен быть где-то там за Люцифером. Он есть. Дин в это верит.              — Мы не можем быть на Юпитере, — Дин мотает головой. Он слышал много чуши за всю свою жизнь. Видел много странных вещей. Но это предел абсурда. — Не можем, — уверенно повторяет Дин, пытаясь убедить себя.       — Почему не можем, Дин? — Михаил склоняет голову к плечу. Взгляд — спокойный и чуть любопытный, тон — невозмутимый. Дин стискивает зубы. Иногда манера Михаила держаться нестерпимо бесит. — Это просто планета. Но, — вздох легкий, еле-еле заметный. Словно его хотят скрыть. Дин сводит брови. Привычка явно новая. В голову приходит мысль, что она заимствована у него, как и все прочие. Щелчок пальцев заставляет обстановку вокруг них вернуться к своему привычному виду. — Ты частично прав. Это была разновидность иллюзии. Я подумал, что тебе может оказаться интересно увидеть что-то, что людям увидеть не дано.       — Проклятье, — Дин с досадой дергает головой в сторону. Михаил, похоже, хотел его удивить. Или сделать сюрприз. Внутри острое ощущение, что реакция была неправильной. — Чувак, в следующий раз говори немного заранее.       — Конечно, — согласие безликое, и это бесит. Михаил явно собирается улететь. Дин почти прыгает вперед и хватает его за плечо. Разворачивает к себе, игнорирует удивленный взгляд и целует. Разговоры подводили их часто, действия — еще ни разу. Жаркий ответ ослабляет натянувшуюся внутри струну страха. Дин тянет Михаила к дому, продолжая отрывисто целовать на ходу. И спотыкается, когда тот выдыхает так, что в этом весь мир: — Малыш…              Боковое зрение позволяет увидеть, что далеко за спиной Сэма-Люцифера появляются Кастиэль и Бобби. Дин сжимает бутылку крепче. У них есть несколько секунд в самом лучшем случае. Действовать надо сейчас. Но воспоминания продолжают лезть.              — Агхр, — невнятно выдает Дин. Откидывает голову Михаилу на плечо. Сегодня это тягуче и медленно. В голове странная ассоциация, что они тонут в болоте душистого меда. Дин пытается ее изгнать, но не может сосредоточиться. Михаил проникает в него так, словно хочет, чтобы они слились телами навсегда и стали одним организмом. Атмосфера засасывает, дурманит разум. Портить ее не хочется, но терпение быстро приближается к пределу. — Эмм, может, мы немного… ускоримся? — это самое мягкое и внятное, на что по итогу хватает.       — Может, — вроде бы соглашается Михаил, но не предпринимает даже попытки это сделать. Продолжает скользить в нем невыносимо медленно и плавно. Почти нежно. Дин сглатывает. Это ново и непривычно, но начинает нравиться. От этого страшно. — То, что ангелы не могут чувствовать, — величайшая ложь в истории, — шепот щекочет кожу на шее. Поцелуй обжигает ее следом. — Я люблю тебя, малыш, — признание падает так легко, словно оно лишь повседневная констатация.              Дин давит память как может. С таким старанием, с каким не всегда убивал монстров. И не знает, чего ему не хватает: усердия или силы воли. Прошлое продолжает тянуть в себя. Но под давлением сознания хотя бы перестает затмевать реальность. Дин ловит взгляд Кастиэля, который перемещается ближе. Замечает, что Люцифер и Михаил тоже устремляют взгляды на него. Всего на миг, но этого достаточно.       — Эй, — Кастиэль громко окликает Люцифера и замахивается. В его руке бутылка. Дин быстро достает из-под куртки такую же свою. — Попа-жопа, — воинственно кричит Кастиэль следом и швыряет бутылку в Люцифера.       — Михаил, — Дин повышает голос и делает все, чтобы он звучал безразлично. Только тщетно. В нем все равно звучит боль. Кидает свою бутылку почти одновременно с Кастиэлем. Михаил мог бы успеть отойти или улететь. Наверное. Но он растерян. Так неприлично и неправильно для грозного архангела. Пламя охватывает тела Люцифера и Михаила с разницей в секунду. Они дико кричат. Исчезают. Дин закрывает глаза. В первую очередь у него на глазах сейчас горели его братья. Дин думает, что он не вынесет это все. Но надо действовать. — Попа-жопа? — удивление немного отвлекает. Дин смотрит на Кастиэля. Тот только разводит руками в ответ. — Ну, чудненько. Что попа, то жопа.       — У нас есть пять минут, — Кастиэль шутить совсем не настроен. Дин думает, что и правильно. — Они вернутся, и будут в ярости.       Дин кивает. Начинает вместе с Бобби разливать на землю святое масло. Почти молится про себя, чтобы у них получилось запихнуть в клетку Люцифера, но спасти при этом Сэма. Чтобы их смелый и почти безумный план сработал. Дин достает нож, начинает чертить на земле нужные символы. Изо всех старается не думать о том, что не сможет запихнуть в клетку и Михаила. Не найдет в себе на это сил. Хотя и должен. Память напоминает о себе. Передышка закончена.              — Ладно, — Дин делает глубокий вздох. Верит и не верит в то, что собирается сказать. — Черт с тобой, я согласен. Заберешься в меня, грохнем твоего двинутого братца, а потом…       — Нет, Дин, — выражения в словах Михаила нет никакого. Совсем. Но и не понять уверенное отрицание невозможно.       — Чего? — Дин все равно упрямо думает, что ослышался он или же его не понял Михаил.       — Ты не нужен мне в качестве сосуда, — безразлично, уверенно, холодно. В глаза ему Михаил не смотрит. — Я все обдумал и принял оптимальное решение. Я верну тебя на Землю, Дин. Чуть позже того момента, когда забрал. Все, что произойдет дальше, не будет иметь к тебе отношения.       — Ты… что? — удивление плещет через край. Дин сводит брови, хлопает губами. Думает, что мог нечаянно уснуть. Происходящее не может быть на самом деле. Не может. — Ты рехнулся? Шибанулся головой в полёте? Что значит, я тебе не нужен в качестве?.. — Дин осекается, когда холодные сложенные пальцы касаются его лба. Миг, и он стоит на так хорошо знакомой свалке Бобби. Тело одолевает ступор. Дин не знает, проводит он в нем минуты или часы. Он не может и не хочет верить, что Михаил просто вышвырнул его прочь без объяснений и отказался от него. Злость и отчаяние вырываются громким криком, который уносится в небо: — Михаил. Михаил, тварь ты пернатая. Немедленно тащи сюда свою нежную белую задницу. Михаил…              Дин прочерчивает линию одного из символов слишком сильно. Нож утопает в земле. Дин ругается сквозь зубы. Смотрит на Кастиэля, который заканчивает чертить свои символы и выпрямляется с корточек. Старый, добрый Кас. Надежный, как скала. Конечно, когда играет на их стороне. Сейчас играет. Дин выдыхает. Хочет верить, что они готовы. Слышит шелест крыльев и резко оборачивается. Ожидает увидеть Сэма-Люцифера. Но первым вернулся почему-то Михаил, который исчез на миг, но позже. Взгляды пересекаются. Горло жмет.              Лом бьет снова и снова. Одна машина, вторая, третья. Дину кажется, что сейчас рука поднимется даже на любимую детку. Голосовые связки сорваны во время бесполезных молитв. Дин уверен, что Михаил его слышит. Не может не слышать. Но не отвечает. Рука болит. Дин не позволяет себе передышку. С чувством разбивает очередной капот. Ненавидит себя и весь мир, когда выдыхается и опускается на колени. В глазах противно мокро.       — Михаил, — тихая мольба. Настоящая. Наверное, такой и должна быть молитва. — Гребаный ты пернатый ублюдок. Ты не можешь бросить меня вот так, слышишь? Я знаю, что ты меня слышишь, — Дин повышает голос. Связки сопротивляются. Получается не крик, а громкий хрип. Дину наплевать. Отчаяние теперь в его венах вместо крови. Мир под его воздействием видится совсем иначе. Дин зажмуривается. Шепчет снова: — Михаил. Пожалуйста. Слышишь, жопа ты с крыльями? Пожалуйста. Ты… мне нужен, — последние слова Дин выдавливает уже совсем еле-еле слышно.       Минуты текут, но не происходит ничего. Порывы ветра не принять за шелест крыльев, как бы ни хотелось. Хлопает дверь дома. Дин уверен, что это Бобби. Думать, что тот мог увидеть или услышать, не хочется. Дин проводит маленькую вечность в ожидании. Поднимается на ноги. С силой трет глаза. Яростно отирает щеки. И обещает себе, что Михаил вычеркнут из его жизни раз и навсегда.              Щелчок зажигалки возвращает в реальность. Дин стискивает зубы, когда видит Сэма-Люцифера. Святое масло вспыхивает. Михаил и Сэм-Люцифер одновременно смотрят на овал пламени, в котором оказываются заключены. Видеть ярость в глазах Сэма неприятно.       — Это не удержит нас надолго, Дин, — безразлично говорит Михаил. Обращается к нему так, словно больше никого здесь нет.       — А надолго и не надо, — Дин мрачно усмехается. Хочет посмотреть в глаза Михаилу. Еще хотя бы раз. Не делает этого. Зовет: — Сэм.       — Что бы вы ни собирались предпринять, это ничего не изменит, Дин, — Михаил продолжает говорить. Внутри раскаляется бешенство. Дин сжимает кулаки. Нельзя. Сэм. Ему надо думать о Сэме. — Наша битва произойдет, потому что она должна произойти. Но если ты хочешь попрощаться с братом…       — Заткнись, — это могло бы стать криком. Но становится тихой и по-настоящему опасной угрозой. Дин не смотрит на Михаила. Заставляет себя собраться. Он не сдастся. Зовет снова: — Сэм. Я знаю, ты там. Знаю, ты меня слышишь. Сэмми, все хорошо. Все хорошо, ладно? Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Я тебя не брошу. Помнишь хлопья? Я сварил тебе эти дурацкие макароны. Они еще слиплись. А ты хотел хлопьев. И я отдал тебе последнюю порцию, помнишь? Я их так и не попробовал. А помнишь ежа под подушкой? Отец тогда оставил нас в Барстоу. Где ты его взял, ума не приложу. И Джесс. Помнишь Джесс, Сэмми? Помнишь, как я вломился к вам через окно и пытался к ней подкатить? Ее убила та тварь, которая сейчас в тебе. Как и маму. Пусть и руками другой желтоглазой твари. И черт бы его все побрал, Сэм, я знаю, слышишь, знаю, что ты можешь с ним справиться. Ты же смог пойти даже против отца, когда я…       — Ну, хватит, — резко обрывает Люцифер, но неожиданно умолкает и странно дергается. И еще раз. Сильнее.       — Дин, — голос и до этого принадлежал Сэму, но интонацию перепутать невозможно. Сердце бьется вдребезги. — Дин, все хорошо. Я одолел его. Одолел. Все будет хорошо.       — Да, будет, — слезы жгут глаза. Катятся по щекам. Дину плевать. Он смотрит в глаза любимого младшего братишки. Видит его. И хочет кричать. Сэм улыбается ему дрожащими губами. Лезет рукой в карман. Дин знает, что за кольцами. Вдруг не может убедить себя, что весь кошмар вокруг — это правильно. У них есть план. Но он может и не сработать. Дин не успевает сдержать слова: — Сэмми, не надо. Мы что-нибудь придумаем.       — Нет, Дин. Уже слишком поздно, — Сэм качает головой. Дин чувствует как его словно душат, когда в глазах Сэма тоже появляются слезы. — Все будет хорошо. Я люблю тебя. И прошу, не пытайся меня вернуть. Живи, Дин. Найди себе кого-нибудь. Заведи собаку что ли.       — Променять тебя на псину? Класс, Сэмми, — от сарказма не легче. Ни от чего уже не легче. — Сэм, я… Я тоже тебя люблю. Хоть ты и урод.       — Ты тоже урод и всегда будешь со мной, — Сэм усмехается. Так светло. Дин не может вдохнуть. Просто не может заставить чертов воздух пройти в горло. Совсем. — Все будет хорошо, Дин, — еще раз повторяет Сэм, видимо, для пущей убедительности.       Дин смотрит, как летят на землю кольца. Сэм быстро произносит заклинание. Быстрее, чем Михаил успевает среагировать на перемену в обстановке. Дин видит, как сжимает наготове пергамент в руках Бобби. И глаза у него на мокром месте. Видит, как сосредоточен больше обычного Кастиэль. Видит, как за спиной Сэма раскрывается бездна. Видит, как гаснет святое масло. И только в одну сторону Дин смотреть не хочет. Потому что это дальше грани и сломает окончательно.       — Нет, Сэм. Так не пойдет. Отойди, — Михаил, видимо, наконец-то понимает, что происходит, и бросается к Сэму, который уже у самого края бездны. — Я должен сразиться…       Сердце бьется вдребезги еще раз. Словно у него было запасное как раз на такой случай. Дин не думает. Он прыгает наперерез Михаилу и сбивает его с ног. Они падают на землю. Только секунда. Но ее хватает. Сэм, раскинув руки, летит спиной прямо в бездну.       — Бобби, давай, — Дин кричит и прижимает к земле Михаила всем своим весом, когда тот дергается.       С трудом бросает взгляд назад. Бобби уже стоит у самого края бездны и читает текст на латыни. Ангельский экзорцизм. Громко, четко и спокойно. Только на окончаниях слов его голос подозрительно подрагивает. Кастиэль явно готов сорваться с места в любой момент. Нервы напрягаются до предела. Михаил сбрасывает его с себя и резко поднимается на ноги. Но повлиять уже ни на что не может. Кастиэль исчезает за миг до того, как Бобби произносит последнее слово.       Дин думает, что на Михаила тоже должно было бы подействовать. Но не действует. Дин смотрит в бездну. Его личный апокалипсис уже произошел. Но если Кастиэль и Сэм не появятся перед ним целые и невредимые, он станет окончательным. Секунды проходят чертовски медленно. От шелеста крыльев заходится сердце, словно от него и не остались осколки. Бездна схлопывается как и не было. На пожухлой траве остаются лежать кольца.       — Что?.. — Сэм ошарашен. Смотрит диким взглядом. Бросается к нему. Дин сжимает его в объятиях. — Как?.. Как вы?..       — Ангельский экзорцизм, сынок, — Бобби подходит к ним и хлопает Сэма по плечу. Тот тут же частично выворачивается из объятия, пытается обнять еще и Бобби. Неверяще и счастливо смеется. — Я изгнал из тебя дьявола.       — Успел я подхватить тебя в последний миг, Сэм, — добавляет Кастиэль. Сдержанно улыбается. Дин благодарит взглядом. Таких слов, чтобы их оказалось достаточно, все равно не существует. — В клетке Люцифер. Все получилось у нас.       — Господи, — Сэм трясет головой. Явно никак не может прийти в себя. Дин хлопает его по плечу. — Я… Мы смогли. Мы отменили апокалипсис. Заперли дьявола. Боже.       — Что вы наделали? — голос Михаила стирает с лица Сэма счастливую улыбку мигом. Дин медленно оборачивается. Все-таки смотрит в глаза. — Битва… — Михаил умолкает, и Дин не представляет, что сейчас в его взгляде, если это так работает.              — Персиковые сады на Небесах? — Дин смеется. Потому что ну правда, обычные персики к возвышенным пернатым никак не лепятся. Какие-нибудь диковинные растения может быть. Но не обычные земные персики. — Серьезно, чувак?       Михаил не отвечает. Улыбается. Перелет мгновенный. Дин вертит головой и присвистывает. Розового и еще чертовой тучи схожих с ним цветов или оттенков цветов вокруг слишком много. Бесконечно много. Дин хочет скривиться и ляпнуть что-нибудь о девчачьих мечтах, но язык никак не поворачивается. Их окружает потрясающая красота. И пятнать ее не хочется.       — Мне пришла в голову одна идея, — Михаил почти загадочно улыбается. Дин облизывает губы. — Прогуляемся?       — Ладно, — Дин жмет плечами. Идет по аллее рядом с Михаилом. Все это слишком попахивает романтикой. Но затеять разборки по этому поводу, значит превратить ее в мелодраму, что во сто крат хуже. Одуряющий аромат со всех сторон невольно расслабляет. — И куда мы топаем? — все-таки спрашивает Дин через несколько минут.       — Увидишь, — спокойно отвечает Михаил. Сворачивает на неприметную тропинку только спустя несколько минут. Дин слегка хмурится, но идет следом. Зеленая поляна в царстве розовых деревьев выглядит инородно, но вполне органично. Дин облизывает губы снова, когда замечает расстеленный плед и корзину с едой. — Люди ведь иногда едят на природе?       — Идея, говоришь, пришла? — Дин хмыкает. Понимает, что Михаил все спланировал заранее. И что это действительно чертовски попахивает романтикой. Дин пытается разозлиться. Но не может. Качает головой и делает шаг к пледу. — Ну-ну. Надеюсь, в этой корзине есть бургеры, чувак.              — Мы, — Дин начинает говорить медленно. Готов подчеркивать каждое слово, чтобы дошло наверняка. — Отменили твой великий план. Мы отправили твоего братца туда, где ему самое место. В клетку. Мы спасли свою планету.       — Битва должна была произойти. Это предначертано, — Михаил выглядит как побитый щенок. Дину кажется, что впервые тот говорит без непоколебимой уверенности. Но думать об этом нельзя. Потому что это не изменит уже ничего. — Отец…       — Да открой ты в конце концов глаза, — ярость взрывается словно за все разом. За каждую минуту без Михаила, когда он был необходим. За каждую минуту с Михаилом, ни одну из которых теперь не получается забыть. За то, что Михаил пророс глубоко в душу и проник под кожу, а потом растоптал все. — Твой папаша не вернется. Не веришь мне? Чудно. Сходи, поболтай со своим Джошуа. Он тебе расскажет, — Дин кривит губы. Больно глотает, когда вспоминает их с Сэмом визит на Небеса. Сейчас четко знает, что больнее разговора с Джошуа тогда было только понимание, как близко он ненароком оказался к Михаилу. — Про то, что твой сбежавший папочка с кучей отмазок тусит на Земле и ни во что не вмешивается. Потому что ему плевать. Сходи, просветись. А нас оставь в покое. Иначе Богом клянусь, я найду способ тебя убить.       — Дин…       — Вали нахрен, — Дину кажется, что в крике, который разносится по кладбищу и выходит далеко за его пределы, собираются все осколки его двух несуществующих взаправду разбитых сердец.       В глазах Михаила боль. Он весь олицетворение боли. Дин сжимает губы. Думает, что он это не вынесет. Ловит глупую мысль, что в конце почему-то правда думается о начале. А это их окончательный конец. Надежда на иное все равно противно скребется внутри, но Дин ее душит. Воспоминания подкрадываются. Михаил исчезает. Память словно только этого и ждет. Обрушивается шквалом и добивает.              — Оставь меня в покое, — Дин срывается на крик. Разговор, который не заладился с самого начала, перерос в ссору в считанные минуты. Внутри клокочет ярость, щемится горечь и беснуется еще чертова туча эмоций. Дин не хочет разбираться с этим дерьмищем. Он жаждет разбить все, что есть в уютной комнате. Михаил сверлит его взглядом. Дин поднимает голос выше: — Что непонятно? Вали нахрен.       — Иначе что? — Михаил спрашивает опасным тоном и смотрит опасным взглядом.       Дин не успевает за переменой: Михаил шагает к нему и резко толкает в грудь. Дин влетает в стену спиной. Боль сильная, но терпимая. Ярость нарастает. Михаил подходит ближе. Почти вплотную. Дин замахивается для удара. Рука остается висеть в воздухе, когда Михаил грубо набрасывается на его губы. Об осторожных первых поцелуях он точно не слышал. Дин в голове истерически смеется над мыслью. Отвечает Михаилу также грубо.       Где-то в глубине души Дин уже какое-то время знает, просто знает без объяснений, что это произойдет. Ну или они убьют друг друга. Не то чтобы они не пытались это сделать за последние недели далеко не раз. Но сейчас нужна уже совсем не новая драка. Ярость не уходит. Она питает страсть, становится ей и делает ее почти животной. Губы горят от поцелуев-укусов. Они сдирают друг с друга одежду. Дин понятия не имеет, что ему нужно. Но знает, что нужно больше. И еще больше. Ему нужен весь Михаил. Здесь и сейчас.       Ласки грубые. Ладони скользят по телам. Пальцы дразнят, впиваются в плоть, гладят. Укусы оседают на плечах. Поцелуи покрывают их следом. Незаметно становятся нежнее. Они горят вместе. Дин хочет сгореть дотла. Глаза Михаила то и дело вспыхивают светом. Сила бьет под кожу разрядами тока. Дин стонет и мечется. Сам насаживается на пальцы. Не помнит даже, когда и как они в нем оказались.       Мысли в тумане, но каждая эмоция четкая как прозрачная капля воды. И когда Михаил разворачивает его к себе спиной и входит в него слишком резко, Дин почти не чувствует боли. Только ликование. Они одержимые безумцы. Но на это наплевать. Они свободны быть кем угодно. Мощные движения становятся гонкой на выживание. Дин задыхается. Думает, что они все-таки убьют друг друга. Просто нетрадиционным способом.       То, что между ними, бродит где-то на грани человеческого и ангельского. Дин думает, что не нашел бы слов, чтобы объяснить. Абсолютно физическое слияние тел вызывает абсолютно эмоциональные реакции во всем теле. Оно звенит не от ощущений, хотя их в избытке: член нещадно стимулирует простату, а руки продолжают неистово ласкать. Оно звенит от острых и насыщенных красками до предела эмоций.       Дин не различает, кто из них вскрикивает, а кто скуляще стонет, когда оргазм вгрызается в их тела как голодный хищник. Вокруг слепящий свет. Дин думает, что это Михаил. Забывает мысль. Судорожно скользит пальцами по стене, пытаясь найти опору. Ноги отказываются держать. Зато удерживают крепкие руки, которые обнимают со спины. Михаил кусает его за шею. Гладит по бедру.       — Какого?..       — Повторим?              — Дин, — оклик осторожный. Чья-то рука сжимает плечо. Нужна секунда, чтобы понять, что голос Сэма, а значит и конечность его. Дин цепляет на лицо беспечную улыбку. Она не лепится. Как персики к пернатым. Но Дин готов клеить ее даже суперклеем. Потому что его брат пережил свой собственный Ад и заслужил право радоваться хорошему исходу. — Ты в порядке?       — Лучше не бывает, Сэмми, — голос не подводит. Дин удивлен. Улыбка все-таки клеится без суперклея. Но стекает, когда Дин ловит взгляд Бобби. В нем понимание. Это пугает до чертиков. — Давайте убираться отсюда, — быстро вносит предложение Дин. — Надо выпить за нашу победу.       Он идет к Импале первым. С облегчением выдыхает, когда Сэм кивает и идет следом. Точно хочет много чего спросить. О плане, который они составили за его спиной. Еще бог знает о чем. Это ведь Сэм. Дотошный, въедливый, умный Сэм. Свободный, живой, здоровый Сэм. Это больше чем победа. Только внутри горько настолько, что радоваться ей получается слишком криво. Дин улыбается.       Боится только одного вопроса. Знает, что когда-нибудь Сэм все-таки его задаст. Не знает, что он на него ответит. Потому что правда в том, что в решающую секунду он спасал не Сэма от Михаила, который мог его остановить, а Михаила от Сэма, который мог утянуть его за собой. Бобби и Кастиэль умащиваются на заднем сидении. Импала бежит по дороге. Прямо навстречу багровому закату.       — Как думаете, что теперь будет? — вдруг разбивает тишину Сэм. — В смысле ангелы ведь вряд ли так просто успокоятся.       — Все будет хорошо, сынок, — уверенность Бобби не фальшивая. Дин ловит его взгляд в зеркале заднего вида. Вздрагивает. Бобби смотрит так, словно знает то, что вертится в его голове. Больше Михаил не предпримет ничего. Теперь нет. Дин облизывает губы. Думает, что может ошибаться. Не понимает, почему Бобби смотрит на него так, словно все дело в нем. Отводит взгляд, но кивает для Сэма, когда Бобби настойчиво повторяет: — Поверь старому псу, теперь все будет хорошо.              Дин пытается в это поверить тоже. Импала продолжает мчать в закат.