Погребённый дракон

‘Twas not by fire, but was forged in flame That can drown the sorrows of a huntsman’s pain [The Devil&The Huntsman

by Daniel Pemberton]

            — Ненавижу это место. Долго мы ещё будем здесь шляться? — хрипло ругался Торфинн, перебирая гудящие от напряжения ноги по очередному каменистому холму, высокому, мшисто-зелёному, скользкому от вечных дождей и туманов. Прошло всего три дня, как они переплавились на берег Уэльса, мерзенькой страны, о которой он прежде слыхом не слыхивал, а теперь ненавидел до дрожи на зубах, как прежде ненавидел только Аскеладда.                     Тошнотворная погода — то холодная ноябрьская морось, то непроглядная серая мгла, словно кто-то додумался устроить им ответную западню. Только пахло не привычной гарью, сладковатой смесью пылающих деревьев и обугливающихся тел, а сыростью и приближающейся зимой. Торфинну казалось, что он пропитался этим поганым туманом до самых костей. Одежда уж точно пострадала. Он не мог вспомнить, когда она в последний раз была сухой. Пришлось вытащить из повозки плащ потеплее, но это мало помогло. Набухшая от влаги шерсть давила на плечи и мешала двигаться с прежней ловкостью, черт, да проще было тащить на себе дохлую скотину, чем какой-то там плащ.             И ладно, ладно, за одиннадцать лет он привык и не к такому. По сравнению с буйствующим морем, швыряющим драккары как лёгкие щепки, уэльское ненастье просто ничто — жалкое подобие. Но Торфинн предпочёл бы самые свирепые, самые беспощадные волны, сносящие десятки человеческих жизней одним ударом, — бесконечным холмам и каменным грядам Уэльса. Такие мелкие и покорные издалека, они обнажали своё истинное нутро, стоило сделать первый шаг к их вершине. И прославленные воины, способные сражаться от первых зорей до полуночи, пережившие не один шторм, валились с ног уже к полудню.              Уэльс не скрывал своей неприязни к норманским гостям, и злые перешептывания валлийцев, их настороженные острые взгляды, меркли перед неотступным холодным гневом их непокорной страны.             Какого чёрта они свернули с протоптанной дороги в какую-то глушь? Если их в таком состоянии настигнет Торкель, то полягут все. Причем, не особо сопротивляясь. Слишком измотали их горные гряды и крутые низины с ледяными озёрами посередине, обойти которые было делом долгим и утомительным. Может, провожатые обманули их и хотят перебить, когда никто уже не будет в силах даже меч в руки взять? Тогда почему Аскеладд, проницательный как все отпетые подлецы, покорно следует за ними и вполголоса болтает на каком-то тарабарском наречии? И его паскудное лицо с заострившимися чертами и очертсвевшими морщинками выражает такое умиротворение, что кишки сворачиваются.             Он не уставал, сколько бы они ни шли, какие бы преграды ни преодолевали. О нет. Он полнился силой — естественной, неистощимой, как у птицы в небе, или рыбы в воде. И глядя на него, Торфинн ненавидел Уэльс ещё сильнее.             Вдруг Аскеладд обернулся к нему и, сузив змеиные глаза, ухмыльнулся одной половиной обветренного рта.             — Что такое, Торфинн? Ножки устали? Ты уж потерпи, день пути остался. В повозке принца, увы, места кончились.             — Задрали эти хребты, сам чёрт ногу сломит. Не мог выбрать другой путь?             — Весь Уэльс такой, куда ни пойдёшь. Потому что это не камни, Торфинн, это кости драконов, погребённых в недрах его земли, — Аскеладд замедлился, позволяя им поравняться, но Торфинн нарочно отставал на шаг-другой. Они не ровня, не соратники, и уж точно не друзья, или наставник с учеником. Он — смерть Аскеладда, а смерть всегда идёт слегка позади. Пока не настаёт тот единственный неотвратимый миг.        Сделав вид, что не заметил его угрюмого, напрочь лишенного любопытства лица, Аскеладд продолжил, как ни в чём не бывало:        — Когда-то давно над Уэльсом летали два дракона. Белый, как туман и снег, — дракон саксов, и алый, как кровь и вино, — дракон кельтов. День и ночь они бились за своё племя каждый, но только разодрали друг друга до кровавых клочьев и, не в силах больше сражаться, сошли на землю зализывать раны. Выли эти ребятки так, что урожай дох на корню, у бедных овечек разрывались сердца, а женщины рожали недоношенных уродцев вроде тебя. Кому бы такое понравилось, скажи? И тогда король додумался вырыть глубокую яму и наполнить её мёдом. Глупые драконы приползли к ней, нализались и уснули на дне. Там их и закопали. Но когда другой король захотел поставить на том месте замок, у него ничего не получалось. Днём стены возводили, а ночью они разрушались, и так раз за разом. Ты знаешь королей, Торфинн, если им что-то втемяшилось в голову, они ни за что не отступятся. И тогда ради своего нового замка, король решил принести жертву богам. Нужна была самая малость…        Аскеладд глумливо оскалился.       — Убить на том месте мальчика без отца.        Кинжал выскользнул из ножен быстрее, чем Аскеладд успел сделать вдох. Лезвие замерло в опасной близости от дрогнувшего кадыка на тонкой жилистой шее. На прозрачном белёсом росчерке выступила багровая роса. Торфинн замер, будто нож приставили к его горлу. Меж рёбер ударил тугой барабанный удар. По виску скатилась холодная капля то ли пота, то ли осевшего тумана.       Ещё бы немного и…       — Заканчивай со своими сказками, плешивый. Мне не шесть лет, — прохрипел он, сдавленным голосом, и убрал кинжал обратно. Металл лязгнул и упокоился, но в руках всё ещё дрожало колючее напряжение.        — Как будто в шесть лет ты меня внимательно слушал, — всплеснул руками Аскеладд, изображая обиду, а затем потёр раненую шею. — Кстати, лезвие у тебя туповато. Ты давно его подтачивал? Таким ты даже волоска с моей головы не срежешь.       — Не твоего ума дело, козёл старый, — ощерился Торфинн и быстро зашагал вперёд, чувствуя на своей спине недоумённый взгляд валлийцев-провожатых и довольную ухмылку Аскеладда.        Шагает так настырно и уверенно, будто знает, куда идёт. Да он на этих смертельных хребтах скорее шею свернёт, чем куда-нибудь выйдет. Наплевать. Главное идти и не видеть. И не давать увидеть своего лица.        Зубы сомкнулись до ломоты. Дрянь. Он едва не убил Аскеладда. Хотел же всего лишь напугать, прекратить его пустопорожнюю болтовню старым проверенным способом, но не рассчитал силы в этом проклятом плаще. Ещё и мышцы одубели, превращаясь в неподатливое мёртвое мясо. Ещё бы немного и… Какого дьявола Аскеладд не защитился? Он стал слишком самоуверенным на этой земле. Прямо полновластный хозяин в собственных угодьях, почитающий себя неприкасаемым. Бесит. И он, и Уэльс, и эти сказки про закопанных драконов. Такой бред надо ещё выдумать.             Но, проходя мимо очередной каменой гряды, Торфинн невольно увидел костистые позвонки, спускающиеся вниз. Отходящие в сторону пологие склоны, исчерченные полосами, будто сложенные перепончатые крылья. А вдали — расщепленная надвое скала с острыми зубьями. Разинутая в вопле звериная пасть.       Погребённый дракон. Интересно, который из двух? Спит, напитавшись мёдом и детской кровью, безразличный до того, сколько людей пройдёт по его костям. Наверное, ему доставляет удовольствие их страдания, их попытки преодолеть дикие неровные земли, непригодные для жизни по его милости. Совсем как Аскеладду. Можно не сомневаться, что когда он умрёт, в последний миг он найдёт способ отравить его, Торфинна, победу. Что-нибудь подлое, мерзкое, хуже, чем сама смерть. А если он утянет его с собой на тот свет? Подговорит кого-нибудь нанести удар в спину, и Торфинн ляжет рядом, смешивая свою кровь, разделяя свои последние земные мгновения с убийцей своего отца.        Омерзительная картина наяву встала перед глазами, и Торфинн, неожиданно для самого себя, усмехнулся. Не злобно, не снисходительно, а удовлетворённо. Будто смерть после отмщения была неизбежным вознаграждением за одиннадцать лет страданий.        Кровь мальчика без отца должна пролиться, чтобы драконы наконец умолкли.        — Не раскисай ты так, Торфинн, — Аскеладд с провожатыми обогнали его, и на короткое мгновение широкая пятерня потрепала его спутанные от ветра волосы. — Мальчик рассказал королю о заточённых драконах, и тот выпустил их на волю. Красный дракон победил белого, но, увы, спокойствия это не принесло. Есть в мире вещи пострашнее драконов.        Голос Аскеладда снизился до едва разборчивой хрипоты, предназначенной только одному слушателю.        — Твоя рожа, например, — Торфинн отпрыгнул от него как ошпаренный, под довольный гогот остального отряда.             Вдруг влажная трава скользнула под пяткой, а потом под ней оказалась пустота. Зависнув в долгом медленном мгновении, Торфинн успел только вскинуть руку, прежде чем земля быстро-быстро замельтешила перед ним. Влажные комья, вперемешку с пожухлой травой, набились в нос, меж зубов, даже в глаза. Мир вращался темнотой, пока не замер в шатком положении. Голова гудела, ей вторило остальное тело, плотно облепленное мокрой тканью.             Разлепив веки, Торфинн с трудом выпутался из плаща, окутавшего его погребальным саваном, и приподнялся на дрожащих руках.        Вот гадство. Скатился по склону почти до самой низины. Отряд, оставшийся наверху, превратился в неразборчивый контур человеческой толпы на фоне ненастных серых небес. Да он сдохнет, пока будет их нагонять. Утренний подъем и так дался ему тяжелой ценой, а после дня на ногах, разбавленного короткими передышками, и этого позорного падения он поднимется обратно в лучшем случае за час, если вообще поднимется. Никто не станет его ждать. Для остановки место неподходящее. К тому же, Аскеладд говорил о каком-то поселении неподалёку, где они и должны переночевать. Все предвкушали его, и задерживаться в ожидании одного единственного сопляка… Да ни в жизни!        В подтверждении его слов, толпа двинулась дальше. Ещё не отойдя после падения, с кружащейся до тошноты головой, Торфинн мог только смотреть, как отряд, с которым он прошёл вместе больше десяти лет, оставляет его в одиночестве на чужой территории. Кулак врезался в проклятую землю, оставив глубокую вмятину. Торфинну хотелось заорать во всю глотку, как брошенному на смерть зверю, или потерявшемуся ребёнку, и только гордость держала его зубы на замке. Они не услышат его отчаяния. Уроды, скоты, свора ублюдков! Чтоб они все передохли в этом грёбаном Уэльсе. Все, кроме Аскеладда. Его он настигнет и убьёт, даже если придётся проползти на брюхе все эти чёртовы горы.        Старая ненависть вдохнула огонь в опустошённое тело. Вот так. Шипя от боли и пошатываясь, Торфинн поднялся на ноги, стряхнул землю с плаща, и посмотрел на вершину склона. От отряда отделился один человек и медленно спускался вниз. К нему. Торфинн глазам своим не поверил. Они отправили кого-то ему на помощь? Какой только бедолага согласился проделать заново весь этот путь наверх. Скоро ещё стемнеет, синие ноябрьские сумерки уже проступили на небе. Если они не успеют нагнать отряд, то останутся одни ночью в горах без какого-либо укрытия. Худшую ночёвку и представить невозможно.        А тем временем Аскеладд будет с остальной сворой наслаждаться теплом и выпивкой.       — Не дождётся… Он не дождётся, что я оставлю его в покое, что я позволю ему жить и не бояться за свою паскудную жизнь…- рычал Торфинн, шагая по отвесному скользкому склону. Там, где они поднимались утром, была хоть какая-то дорога, да и холм был значительно ниже. А здесь он будто топтался на месте, не в силах не то, чтобы достичь вершины, но хотя бы сравняться с идущим ему навстречу человеком. Он знал такое коварство за морем, когда берег кажется ближе, чем он есть на самом деле. Похоже, валлийские земли обладали тем же свойством.        Торфинн обернулся назад и едва не взвыл. Отметина от его тела на траве была по-прежнему различима до мельчайших деталей, а он уже ног не чувствовал. Тому, кто дерзнул спуститься за ним следом, придётся тащить его наверх за шкирку. Кстати о…        Несчастный спасатель ловко скользил вниз по склону, раскинув руки в сторону для баланса. Первым Торфинн разглядел не лицо, а дурацкий чёрный доспех, повторяющий контур человеческого торса. От ярости волосы зашевелились на голове, будто живые. Треснувшие губы обдало огненным дыханием.        Из всей этой своры, из всех возможных людей, почему именно ОН?!        — Живой, Торфинн? Или успел отбить себе последние мозги? — с деланной заботой поинтересовался Аскеладд и, тормозя, сделал пару пружинистых шагов вперёд.        — Ты… — он аж слюной захлебнулся от негодования. — Ты какого хера здесь делаешь?! Мне не нужна твоя помощь! Мне ничья не нужна!        — Буууууу, и это твоя благодарность, маленький никчёмный ублюдок? Плохо же я тебе отделал на прошлой неделе, вон, сколько говнеца в тебе осталось. Чем лаяться, лучше бы ногами шевелил, наши далеко уже.        — Вот и шёл бы с ними, если боишься заблудиться, а я сам выберусь, — вздёрнув голову, Торфинн сделал рывок вперёд, но трава вновь опасно заскользила под подошвой. Аскеладд приподнял одну бровь и смерил его тем отрешённо-снисходительным взглядом, от которого у Торфинна дрожали поджилки. Понял, скот плешивый, что сил в нём и правда осталось только что лаять, да зубы скалить. Пусть теперь проваливает обратно, если сможет. Хорошо, если навернётся по пути и… нет, только не свернёт шею. У него нет права на иную смерть, кроме как от руки Торфинна.        Но противно его ожиданию, Аскеладд стал спускаться ещё ниже по склону.             — Пойдём, отсюда есть другой путь до поселения. Он дольше, зато по ровной поверхности.        — И ты всё это время вёл нас козьими тропами по этим сраным горам?!             Гневное эхо его вопля пролетело по всей долине. Не оборачиваясь назад, Аскеладд мизинцем покопошился в ухе, делая вид, что оглох.       — По равнине мы бы шли на день больше. Там много озёр, если ты вдруг не заметил, и ночевать пришлось бы опять без крыши. Тебе понравились здешние ночи, мальчик? Тёмные, холодные, от дрожи уснуть не можешь, а утром просыпаешься вымокшим до последней нитки. Вокруг не сыскать сухих дров для костра, приходится распалять сырые, которые только дым пускают, а тепла не дают. Тебе хочется ещё одну такую ночь, Торфинн?        — Если здесь так погано, почему ты так доволен, чокнутый старик? Ходишь, лыбишься, будто с утра медовухи нализался, — Торфинн злился, рычал под нос, но покорно шёл следом. Путь вниз был проще, чем наверх.             — Потому что я люблю эти места. Давай, бодрее шаг. Плетёшься как полудохлая псина.             — Не подгоняй меня, плешивый, или я загрызу твою поганую глотку.        — Оставь мою шею на сегодня, с неё хватит твоих глупостей.       Не удержавшись, Торфинн высмотрел оставленную им рану и недовольно цыкнул. Похоже, вышло глубже, чем ему показалось сначала, по пути Аскеладд то и дело прикасался к ней. Особенно, если приходилось вертеть головой по сторонам. Вот и хорошо. Пусть не забывает на что он, Торфинн, способен.        Но под рёбрами почему-то всё равно скреблось неясное паршивое ощущение, которое он знал когда-то очень давно, когда в его душе жило что-то кроме ненависти.        Сумерки опустились на долину, однако вдалеке виднелось, как холм плавно опускается к земле, становясь всё более низким и пологим, и это придавало сил выдохшемуся до смерти Торфинну. Уже в который раз Аскеладд, заметив ширящееся расстояние между ними, останавливался и позволял ему нагнать себя. От этой игры в поддавки брало бешенство, но Торфинн слишком устал, чтобы давать ему волю. Нужно добраться до привала, восстановить силы и уж тогда Аскеладд пожалеет обо всём.       Вдруг плоская равнина, по которой они шли, переменилась. Словно пузыри воздуха, то тут, то там, возвышались небольшие холмики, какие-то ближе друг к другу, какие-то — порознь. Что-то было в них неестественное, заставляющее Торфинна изо всех сил щурить глаза и вглядываться в поисках ответа. Слишком аккуратные. Слишком резко появились. В некоторых проглядывались прямоугольные отверстия с зияющей тьмой внутри, рядом с другими высились странные груды камней, сложенных наподобие укрытия. Впрочем, неважно, их высоты хватит, чтобы высмотреть конец хребта и заветное поселение.       Но едва Торфинн ступил на ближайший холмик, как Аскеладд застыл на месте и оглянулся на него с таким лицом, что все северные ветры и льды не сравнились бы с его холодом.        — Ещё один шаг — и я сломаю тебе обе ноги. Ты меня понял?       Такой чистой ярости Торфинн никогда не слышал в его голосе. И этот взгляд… Глаза Аскеладда сверкали из тьмы двумя стылыми огнями. Он не шутил. Впервые в жизни он был абсолютно серьёзен. Сам того не осознавая, Торфинн попятился подальше от таинственных холмов. Тут же стало стыдно за собственную покорность, но инстинкт выживания, почти полностью отбитый за годы сражений, твердил, что это единственный верный путь.       — Что это за холмы? — пряча не утихающий страх за показной дерзостью, спросил Торфинн. Он старался двигаться вровень с Аскеладдом, чтобы видеть его лицо. Если плешивый урод вышел из себя, то про это стоит выведать побольше, и потом ударить. Он же сам этому учил, так пусть теперь расплачивается за свои никчёмные советы.       — Кельтские могилы, — сухо ответил Аскеладд, даже не посмотрев на него. Взгляд его был устремлён куда-то в сторону холмов, цепкий, внимательный, ищущий. Вдруг веки его дрогнули, и на секунду, Торфинн мог в этом поклясться, он услышал болезненный вздох, какой бывает, когда смертельный удар настигает так неожиданно, что не можешь в это поверить.        — Стой здесь, — скомандовал он и зашагал в сторону холма с какой-то каменной постройкой.        — Эй, ты с ума сошёл? Уже почти стемнело!        — Успокойся. Я найду отсюда дорогу, даже если ты выколешь мне глаза.        Слова замерли костью поперёк горла. Торфинн силился сделать вдох, но не мог. Он не боялся Аскеладда ни в шесть лет, ни в семнадцать. Ненависть сделала его свободным от разумного страха перед человеком, способным разрубить его надвое. Но сейчас у него леденело нутро, и гром сердца разрывал взмокшие виски. От него удалялся Аскеладд, которого он не знал. Вызывающий трепет, но не тот, что внушают викинги всем мирным жителям. То был страх людей перед бешеным зверьём, а Торфинн боялся его… Как зверь боится человека.        — Вот же мразь. Убью, обязательно убью, — тихо выругался он, но онемевшие губы едва шевелились. Он впился в них зубами, остервенело, до отметин на слизистой. Пусть будет боль, но только не этот унизительный подчиняющий страх.        В надвигающейся ночи сложно было понять, что Аскеладд делает среди старых могил. Приблизился к поросшим мхом камням, замер, простоял так долго, что захотелось разбудить его окриком, а затем он протянул руку и коснулся камня, как касаются живого существа. Как касаются самых любимых.        Лицо его скрыла тьма, и Торфинн сходил с ума, кожей чувствуя его уязвимость перед неизвестным. Но что мог найти Аскеладд среди иноземного кладбища? Ладно, очевидно, что в Уэльсе он не впервой, иначе откуда бы ему знать язык и здешних людей, но вот это… Ни единой догадки не приходило на ум, потому что Аскеладд не знает жалости, не знает любви, и уж точно не знает скорби.        У него не может быть драгоценных покойников.        — Пошли, — мимоходом бросил Аскеладд, и они продолжили путь, каждый в своём тягостном молчании. Но когда вдали затеплился свет человеческой жизни, светлые разливы дыма в чёрном небе, Аскеладд вдруг спросил рассеяно:        — Ты был хоть раз на могиле своего отца?       В глазах Торфинна потемнело. Руки сами дёрнулись к кинжалам, он сдержал их в самый последний миг, когда ладони уже стиснули шероховатые рукояти. Нечеловеческим усилием он заставил себя расцепить пальцы, подрагивающие от ярости до самых кончиков. Мразь. Сволочь. Он вырежет ему язык и бросит на съедение собакам.       «Ты был на могиле своего отца?»       Да он даже не знает, есть ли она вообще, а если есть… В ней лежит пепел от обезглавленного тела, а голова отца, его голова с длинными густыми чёрными волосами и умным, таким ласковым лицом досталась королю Дании немым доказательством его верности. Что они сделали с ней? Похоронили по чести или избавились, как от какого-то мусора?        От горечи спёрло дыхание.       — Нет, не был.        — Весьма странно для человека, который живёт его смертью уже добрый десяток лет, — хмыкнул Аскеладд. — Съезди, когда мы закончим с этой заварушкой. Глядишь, подпитаешься силой от его пепла.        — Закрой свой сучий рот! Я приду на его могилу только с твоей головой в руках.       — Будто такое подношение обрадовало бы его.       — Не смей учить меня, как общаться с мёртвыми! Если бы не ты, он был бы сейчас жив! — Торфинн забылся в разрывающем смешение чувств, где гнев и горе сплетались с любовью и ненавистью клубком ядовитых змей, жалящих и душащих его изнутри. Благословенна тьма, скрывающая его глаза, поддёрнутые пеленою слёз.        Он не знает, где могила его отца. Он не знает путь к его последнему пристанищу на земле.       Он лишён чего-то столь важного, что сердце с трудом выдерживает разрывающее его горе. И указал ему на это Аскеладд. Убийца его отца.        — Тогда продолжай вести себя как непочтительный ублюдок, это же всяко лучше. Варварское отродье, — последние слова Аскеладд проворчал едва разборчиво, но с такой истовой ненавистью, что Торфинн опять потянулся к оружию.             С ними обоими творилось что-то не то, что-то неправильное и противоестественное для заклятых врагов. Торфинн… понимал его раздражение, не разумом, на уровне предчувствия, как зверь чует пролившуюся кровь, даже не видя её. Там, на старом кельтском кладбище в глубокой низине среди холмов, покоилось нечто, отчего безжалостный и непобедимый Аскеладд терял свою злую весёлость, превращаясь в измотанного жизнью мужчину с поседевшими волосами и неприкаянным взглядом сироты. И Торфинн, который с малолетства жаждал его страданий, неуютно ёжился, кутаясь в бесполезный мокрый плащ.             К поселению они вышли затемно. В редких домах горел свет, но из них не доносилось привычного шума викингского веселья. Торфинн напрягся, завёл руку за спину, к верному кинжалу.             — Расслабься, они просто слишком устали с дороги, — сказал Аскеладд и постучался в один из домов. Дверь отворилась, на порог вышла пожилая женщина, смурная и подозрительная, но едва она разглядела гостя, как резкие складки на её лице разгладились, дряблые губы дрогнули в улыбке.             Торфинн опешил. Если в этом мире кто-то и улыбался при виде Аскеладда, то только его воины и ушлые торгаши, почуявшие деньги, и то были, или радостные звериные оскалы, или подслащенная угодливость. Эта женщина улыбалась ему как старому знакомому и говорила на своём непонятно наречии мягко-мягко. Словно… Нет, исключено. Сходства меж ними не больше, чем между курицей и соколом.             — Идём, для нас готов ночлег.             — Для нас? Ты умом тронулся, старик? Да я лучше сдохну от холода, чем лягу с тобой под одной крышей.             — Валяй, в своей отсыревшей одежде ты может и протянешь до утра, но болезным я тебя дальше не потащу. Придётся тебе позабыть о твоей заветной мести, Торфинн, — ласково и ядовито протянул Аскеладд, сузив змеиные глаза.             Дрожа от ветра и бессильной ярости, Торфинн молча последовал за ним на окраину селения, бесшумно проклиная всё, на чём свет стоит. Но стоило горячему натопленному воздуху обдать его озябшее лицо, как он позабылся.             Внутри дома мирно потрескивал огонь, над очагом навис пузатый котёл, из которого тянулся жирный и терпкий запах мясной похлёбки. Неподалёку лежало два соломенных мешка, накрытых тканью и шерстяными одеялами. На столе ждали своего часа глиняные миски, высокий кувшин, скорее всего с вином или пивом, нарезанный широкими ломтями хлеб, ветчина, кусок жёлтого сыра. Вот только нигде не виделось хозяина или хозяйки этого дома.             — Где владельцы? — сухо спросил Торфинн, оглядываясь по сторонам. Он слишком привык к засадам, а сейчас они на чужой земле, где все до последнего ребёнка ненавидят данов. Они точно что-то замыслили.             — Их нет, это брошенный дом, — Аскеладд стянул с себя плащ, скинул сапоги и подошёл к огню. Простёр руку, почти касаясь жёлто-алых языков, усмехнулся каким-то своим мыслям и принялся развешивать вымокшую одежду на протянутых под потолком верёвках.             Действительно, домашней утвари здесь было всего ничего — никаких мешков с мукой и другими запасами, а в углах серела густая паутина. И запах. Если принюхаться, то сквозь потрескивающие дрова и желанную снедь пробивался застойный, подсыревший запах оставленного жилища. Торфинн напрягся. Что-то не складывалось, что-то снова выбивалось из обычного порядка вещей.             Он был привычен к заброшенным лачугам, к старым амбарам и конюшням без лошадей — его извечным ночным пристанищам, знал их ауру, их особое ощущение никчёмности и пустоты. Он знал, что каким бы дерзким человек себя ни почитал, в оставленном месте у него нет иного пути, как забиться в угол и ждать, когда усталость сморит его до утра. Потому что он незваный, он лишний. А в этом доме он вдруг ощутил себя гостем. Не случайно прибившимся бродягой, ищущим покоя на одну ночь, а полноправным гостем.             Но разве может быть гость в доме без хозяина?             — Снимай уже своё тряпьё и иди греться, — вырвал его из раздумий насмешливый голос. Обнажённый до пояса, Аскеладд наклонился над котлом и, запустив в его кипящее нутро черпак, налил похлёбки в подставленную миску. В близком свете огня каждый шрам на его сухощавом жилистом теле выступал чётко, как свежая рана, и не находилось на нём живого места больше пяди. Прежде Торфинн видел его обнажённым только издалека, когда проходил мимо реки в банный день. Сам он мылся отдельно от всех, и то нечасто. Больше всего он ненавидел уязвимость своего нагого тела. Одежда позволяла ему казаться больше, сильнее, а без неё он видел всё те же узкие плечи, худые ноги, жеребячью угловатость, которую не сглаживали даже заработанные бесконечными боями мускулы.             Вид его врага, его заклятого врага, без доспеха и вообще какого-нибудь прикрытия, подло ударил под дых. Меньше всего он любил напоминания о том, что Аскеладд человек, а ничто так подтверждает этого, как первородная нагота.             Он должен всегда быть при доспехе, с мечом, болтающимся в ножнах. Он должен выглядеть как бесчестный наёмный убийца, и никак иначе.              Не выдержав, Торфинн отвёл взгляд и содрогнулся от презрения к самому себе. Нашёл чего стесняться, какого-то пса плешивого. Будто бросая вызов, он стащил с себя одежду, небрежно закинул её всё на те же верёвки над огнём и, оставшись в одном исподнем, рухнул за стол, подальше от Аскеладда. Подумал. Нехотя подвинулся ближе к очагу. Кости по-прежнему ломило от дороги и холода, ещё и падение не прошло бесследно, голова и поясница болели так, будто его как следует отделали. Постепенно тепло проникало в него, даря непрошенный и абсолютно неуместный покой. Веки сонно потяжелели.             Перед ним опустилась миска, до краёв наполненная похлёбкой. Сверху лениво плавали пузыри жира, крупные куски мяса мелькали среди крупы, белым потоком поднимался ароматный пар. В одно мгновение слюна наполнила рот по самое нёбо. Как же давно он по-человечески не ел. И тут же кишки поднялись до самой глотки. Он опять забыл, с кем здесь находится.             — Что ж ты тощий такой, Торфинн? — сев напротив, поинтересовался Аскеладд и взялся за ложку. — Я, вроде, тебя не обижаю, за постой плачу как за всех остальных. Даже часть награбленного тебе перепадает, а ты как был цыплёнком ощипанным, так и остался. От злобы кусок в горло не лезет?             — Не твоего ума дело, — огрызнулся он. Хотелось встать из-за стола и уйти куда-подальше, хоть в самый холодный хлев, но естественное возобладало в нём. Желудок резало изнутри сотнями несуществующих ножей. В глазах мутилось от голода, и рука уже сама тянулась к желанному. Плевать, пусть думает, что хочет.             Опустив голову чуть ли ни в миску, Торфинн схватил ломоть хлеба, ложку и принялся за еду с остервенением волка в зимнем лесу. Рот горел от обжигающего варева, никакого вкуса не распробуешь, но это и неважно. Главное набить брюхо, получить силы для следующего дня и всё. И не поднимать глаз. Это самое главное.             — Не захлёбывайся, смотреть тошно. Здесь тебе ничего не угрожает, — раздраженно цыкнул Аскеладд, неспешно запивая ужин вином из своего любимого рога. Взор его поддёрнула задумчивая дымка, он глядел вроде на Торфинна, а в тоже время куда-то очень далеко, за много миль и лет.             — Ты сам себя слышал, плешивый? Мы на враждебной земле, где каждый желает нам смерти, и ты вздумал загнать меня к себе. Да я в Аду себя почувствую спокойнее.             — Здесь тебе ничего не угрожает, — медленно и чётко повторил Аскеладд с мучительно знакомой интонацией, а затем устало потёр переносицу. — Эта земля свободна от ненависти, и, хотя бы на одну ночь, усмири свою.             — Ещё чего, — отфыркнулся Торфинн, нехотя признавая, что и без слов Аскеладда не собирался сегодня давать волю их старой вражде. Он слишком вымотан дорогой, непогодой, этим чёртовым Уэльсом и прогулкой среди чужих останков. Ещё и с Аскеладдом творилось что-то неладное. Где его насмешки, где его змеиная ухмылка и ядовитое жало? Вроде подкалывает его по-старому, а нет огня, только бездумная дань привычке. Ему всё равно, что Торфинн находится рядом в миг его уязвимости, что видит его нагим и жалким, тонущим в мыслях и потайных печалях.             Урод. Мог хотя бы притвориться.             — За каким чёртом ты спустился за мной? Оставлять отряд без командира на чужой территории — верх скудоумия, — проворчал Торфинн, лишь бы прервать тягостное, дрожащее от огня молчание.             — Кто б ещё на это пошёл? Ребята не знают дороги, а ты не знаешь валлийского.             — Не делай вид, будто тебе было не наплевать на мою жизнь. Как ты надумал ей распорядиться снова? — до боли стиснув ложку в кулаке, спросил Торфинн и сверкнул охровыми волчьими глазами из-под растрёпанных волос.             — Никак. Просто смирись, что я вытащил твою жалкую задницу из передряги. Обойдёмся без благодарностей, — положив подбородок на сцепленные руки, ответил Аскеладд. Все заготовленные ругательства замерли на языке. Торфинн не узнавал человека перед собой.             Это… Вот это его враг? Вымотанный, постаревший на два десятка лет вместо положенных десяти, тоскливый, как ноябрьское утро?             — То же мне… — буркнул он себе под нос, чувствуя, как лицо разгорается от прилившей крови. Надо отодвинуться от огня, ещё не хватало угореть.             Молча они разошлись каждый на свою постель. В ночной тиши умиротворённо трещали догорающие дрова. Низкое пламя ползало по углям и пеплу. Тело, измученное вечным побегом, плавилось томной негой, мышца за мышцей. Но сон не шёл к Торфинну. Смутные мысли роились в голове, и он не мог заставить их умолкнуть. Он что-то упускал. Что-то очень важное.             — Кто похоронен на том кладбище? — неожиданно даже для самого себя спросил он. Сердце ударилось о грудную кость. Всё замерло. Только ветер бил в хлипкие окна, прорываясь сквозь них ледяными стрелами.             — Много кто, — раздался тихий голос. Аскеладд лежал, глядя в потолок, печати сна не виднелось на его лице, только прежняя задумчивост. — Оно старше чем это селение, некоторые курганы время уже сравняло с землёй, даже не знаешь, что под ногами лежат чьи-то кости. Ты видел лишь относительно свежие могилы.             — Я спрашиваю о той, к которой ты подошёл.             Дерзость, но в ответ ей был лёгкий смешок.             — Любопытный мальчишка, не даёшь старику остаться при своих тайнах. Ладно… — Аскеладд повернулся на бок, к нему лицом, и оперся на локоть. Затухающее пламя окрасило его в рыжий и чёрный, оставив только глаза холодными и пронзительными.             — Давай заключим сделку. Если поклянёшься именем своего отца, что после того, как убьёшь меня, ты отвезёшь моё тело в эти земли, то я скажу, кто упокоен в той могиле. Можешь бросить меня прямо на берегу, этого будет достаточно.             — Я не стану давать клятв тому, кто не держит своих, — ощетинился Торфинн, а под рёбрами всё зудело от любопытства. Узнать тайну Аскеладда, узнать его тайную печаль… Да зачем ему это? На кой чёрт ему сдалось его прошлое? Ничто в его дрянной жизни не имело значения кроме того дня в ущелье Фарерских островов.             — Как знаешь.             Аскеладд лёг к нему спиной, то же сделал Торфинн, как будто в этом был хоть какой-то смысл. Невысказанное откровение кружило в голове неуловимой птицей, то садясь совсем близко, то срываясь прочь. Похоронить его на этой земле — вот же странное желание. Хотя, ему самое место среди острых хребтов и драконьих костей в жалком крошечном Уэльсе, в этой дыре, разграбляемой всем, кому не лень.             Торфинн сам не заметил, как утоп во тьме мутного усталого сна. Сначала ничего не происходило, лишь сладкое бессознание, а затем неспешно, сквозь светлеющий туман проступили очертания. Опять, опять он шёл по высоким холмам, достающих до свинцовых, полных гроз небес. Ветер выл в его уши, резал призрачными когтями незащищённую кожу. Мощный порыв — и он оступился, кубарем слетел вниз. Спина ударилась о что-то холодное и жёсткое. Торфинн поднялся посреди кельтских могил и белых острых валунов, изогнутых, словно рога. Земля под ногами дрожала, что-то рвалось из её недр.             «Oi, Торфинн!»             Обернулся на оклик. С самого высокого кургана на него смотрел Аскеладд. Что-то торчало из его груди. По одежде медленно расплывалось чёрное пятно, и чем больше оно становилось, тем сильнее содрогалась земля.       «Старик!» — Торфинн взбежал по холму. Сердце билось наперебой с землетрясением. Нет… Нет-нет-нет, этого не может быть, он же не…             Он на вершине. Ветер крепчал, приходилось закрывать голову от его ударов. Глаз не разлепить. А ноздри уже трепетали от знакомого железного запаха.             «Какой шустрый. Вот, ты забыл это», — Аскеладд вытащил предмет из своей груди и протянул ему на раскрытой ладони, как протягивают лакомства и безделушки детям. Потемневший от крови, испачканный по самую рукоять кинжал его отца.             «Поздравляю, мальчик. Ты хоть чему-то научился».             И в этот миг разверзлась земля, и алый, ужасно алый дракон взмыл в небеса с оглушительным неистовым рёвом. Аскеладд пошатнулся и, ухмыльнувшись окровавленными губами, сорвался в пропасть без дна, в чистую и бесконечную тьму, забываясь в последнем раскате хохота. Дракону вторил человеческий вопль. Торфинн кричал, раздирая глотку, пока руки стискивали пустоту.             Это не может быть правдой, это не может… Он же не…             Он же не хотел этого.             Неожиданно лицо окатило жаром, а на плечи опустилась мягкая тяжесть. Дракон сомкнул над ним свои крылья. Алые, как освежёванное человеческое тело.             С хриплым вдохом Торфинн очнулся. Перед глазами ещё стояла пропасть, и он не сразу разглядел в полумраке очертания дома, оранжевую россыпь углей, которые лениво ворошил Аскеладд. Живой. Без единого пятна крови на груди.             — Здесь ужасные сквозняки, — заметил он, не отрываясь от своего дела. — Но ты же не из-за них так ворочался во сне?             — Какая разница, — Торфинн сел на постели и закутался по уши в одеяло. Сердце ещё частило в груди, и дышалось тяжело и медленно, как после долгой битвы.             Кельтское кладбище, алый дракон, пропасть, в которой пропал убитый им Аскеладд. Что из всего этого так напугало его?             Торфинн знал, на подсознании знал и не смел себе признаться. Этим признанием кончалась его жизнь.             — В твоём возрасте я уже не боялся ночных кошмаров. Они меркли перед тем, что я видел днём, — на усталом лице выступила сухая улыбка. — Если после всего, что с тобой случилось, ты ещё способен переживать о них, то однажды сможешь сделать так, чтобы вовсе не видеть их.             В ответ Торфинн неопределённо хмыкнул. Велика радость. На миг перед глазами встал осколок сна, и он вздрогнул, словно его стегнули плетью. Нож его отца, наконец-то испивший отмщения. И бездна среди разрушающегося мира. Его крик. Он помнит, когда уже так кричал.             В первый раз этот крик лишил его сердца. Второй раз он лишит его разума.             Это всего лишь сон. Но самые страшные сны любят воплощаться в жизни.              — Дай мне клятву, Аскеладд, — сказал Торфинн чётко и властно, стискивая кулаки под одеялом. — Дай мне её — и я похороню тебя в этом грёбаном Уэльсе рядом с твоими уродскими драконами.             В голубых глазах мелькнули огоньки, точно искры от углей попали в них.             — И что же ты хочешь за такую щедрость, наглый мальчишка?             — Поклянись, что отдашь свою жизнь только мне. Не смей умирать от чьей-либо ещё руки, ясно? Поклянись самым святым, что у тебя есть.             Едва последние слова сорвались с его губ, Торфинн сжался, будто в ожидании удара. Аскеладд отложил кочергу в сторону и посмотрел на него взглядом, пронзающим нутро насквозь. Разум, сердце, саму душу. Дыхание застыло в груди. Он всё понял. Он всегда всё понимал раньше других.             — Нет, я не дам тебе такой клятвы. Но однажды я отдам тебе свою жизнь. Поверь мне на слово.             Прежде чем Торфинн успел возмутиться, Аскеладд перешагнул через угли, одной ногой случайно наступив в пепел, и опустился на пол рядом с ним. Горячая шершавая ладонь обожгла щёку осторожным касанием. По всем законам, по всем негласным правилам их долгой вражды Торфинн должен был отпрянуть, а лучше ударить его по руке за такую дерзость, но от этого прикосновения буря в его груди затихала с каждым пропущенным ударом сердца.             Аскеладд был жив. Пока что, но этого вполне достаточно.             Его лицо так близко, что невозможно избежать этих внимательных, испытывающих на прочность глаз. Когда вокруг них успело собраться столько морщинок? Щёки впали, сделав скулы острыми как скалы. Как же он постарел…             Раньше всех клинков и стрел его может забрать враг, с которым Торфинн не в силах вступить в бой. Время.             Чужие губы так легко соединяются с его. Борода покалывает лицо, странно и приятно. Торфинн не думает ни о чём. С него хватит. На один миг он дозволяет ненависти отступить прочь и обнажить притаившуюся правду, с которой он никогда не смирится, с которой будет сражаться до самого конца.             Он боится смерти Аскеладда. Он боится жизни, в которой не будет его.             Поэтому сейчас он цепляется пальцами за его короткие волосы, за шею, плечи, впивается с таким отчаянием, словно хочет пронзить насквозь. Ему всё равно, где и как его трогают руки, к чьим ударам он привык больше, чем к ласке. Он впервые может его коснуться. В соломе припрятаны кинжалы, если он незаметно дотянется до одного из них, если, припав к шее с багровым росчерком, он заведёт руку за спину Аскеладда… Он возродит свой кошмар.             Поэтому он крепче стискивает объятия. Позволяет повалить себя на постель, позволяет избавить от остатков одежды.             Позволяет овладеть собой. Чтобы, единожды признав свою слабость, на утро восстать с новой ненавистью.             К себе и к нему.             Так должно быть. Иного пути для них нет.             Когда всё кончилось, и мир постепенно начал возвращаться на круги своя, Торфинн нащупал во тьме исподнее, натянул его и, не глядя на Аскеладда, вновь отвернулся от него. Укрылся одеялом с головой. «Ради всех богов, — взмолился он про себя и сжался в комок, — Пусть плешивый сейчас промолчит». Не надо слов, не надо уже ничего. Он просто хочет спать и на утро ничего не помнить. Это не сложно. Он убедит себя, что этой ночи в Уэльсе не было. Ускользнёт на рассвете до ближайшего хлева и там его разбудит кто-нибудь из отряда, скорее всего Бьёрн. Всё будет так, как и должно быть.             Удаляющиеся шаги. Шорох соломы. Как мягко опустилось его тело.             Ветер затих. Тепла углей должно хватить до утра, их ещё довольно горит среди безжизненного пепла.             — В той могиле похоронен человек, ради которого я совершил своё первое убийство, — раздался голос на грани слышимого. — Это что-то да значит, согласись, Торфинн.             Тишина. Он не смел даже дышать, вслушиваясь в мельчайшую интонацию чужой печали.             — По правде говоря, это значит всё.             Вечером следующего дня они пересекли границу с Англией и наконец-то покинули Уэльс, страну озёр и горных хребтов. Всё произошедшее в тех землях померкло перед стремительно нагоняющей их опасностью. Торфинн ненавидел, скалил зубы в гримасе ярости, точил клинки каждую свободную минуту и ждал новой возможности вызвать Аскеладда на бой. Он прожил так одиннадцать лет и не знал, как жить иначе.              Но иногда, в блёклых обрывках снов, он шёл по валлийской долине, по могилам кельтов, находил среди них Аскеладда, и тот говорил ему безо всякой улыбки, нежно поглаживая поросшие мхом камни:       «Когда придёт время, положи меня здесь, мальчик, лишённый отца. Именно здесь погребают драконов. Именно здесь должен лежать я».