Вино и истина

***

      Очередное утро не может радовать, потому что Нишимура с огромным трудом веки разомкнул. Во сколько он там спать лёг? Сам не в курсе, если будет честным. Злился на себя весь прошедший вечер ужасно, с сестренкой повздорил, комнату частично разрушил, сбив с полки свои награды за соревнования. Глупо, конечно, но если злиться, то делать это разрушительно.       Поднявшись с кровати, он тут же подходит к зеркалу и с отвращением глядит на себя, пытаясь увидеть хоть что-то, кроме пятнистого Нишимуры Рики, плывущего в медовых лучах солнца. А когда сонное зрение восстанавливается, он тут же принимается примерять самую естественную, самую хорошенькую и самую доброжелательную улыбку. Поочерёдно поднимает уголки губ, изредка зубы приоткрывает, но лучшего варианта найти не смог. Ладно, выйдет в люди так.       Совершенно уютный и домашний, он выходит из комнаты и тут же натыкается на младшую сестру, которая моментально обнимает Ники за бедра (выше достать не может) и жмется близко-близко. — Что случилось? — прохладные ладони находят себе месте на девичьей макушке, осторожно поглаживают по волосам. — Ты весь такой тучный, такой грозный! И злишься много, и на меня рассердился. У тебя что-то случилось! — Прости, Сакура, прости меня, ладно? Вчера выдался плохой день: на уроках не постарался, на тренировке… тоже. И я просто… устал. — он не соврет, если повторит это вновь, потому что действительно устал, как бы ни пытался скрыть это. Сакура видит. — Давай не будем ссориться, когда ты злишься, хорошо? Не будем друг друга обижать. Я вот обещаю, что не буду тебя обижать! — девочка протягивает крошечный мизинец, мол, "и ты пообещай", и Рики заключает это обещание. Впредь он будет осторожен с этим сокровищем. — В сад сегодня идёшь? — Идёшь! — с уверенностью повторила за братом, не совсем понимая, почему тот посмеялся. — Ники, не смейся, а то я заобнимаю тебя и никуда не отпущу!       Теперь слипшиеся брат и сестра вместе шагают до кухни: Ники придерживает младшую за лопатки и старается не упасть по дороге, пока та сильнее цепляется ногами за чужие. Ему просто повезло, что девочка все ещё лёгкая кроха, с которой по-прежнему можно побеситься. Громкий и задорный девичий голос госпожа Нишимура слышит даже с кухни, поэтому выглядывает из дверного проёма и улыбается, когда видит вот это чудо. — Привет, мам. — наверное, Сакура уже успела побывать на кухне, раз с мамой не здоровается, зато быстро отцепляется от брата и несется занимать свое любимое место за столом. — Могу чем-то помочь? — Разбей в миску пару яиц, а то у меня все здесь сгорит. И вилкой взбей, щепотку соли добавь. — Рики, правда, попробовал сдержать ядовитую улыбку и шутки в своей голове, но мысленно все же произнес:       «Я бы с радостью разбил пару отцовских яиц за то, что он творит».       Это совсем не весело, но разбавить плачевную ситуацию… хотелось.       Кивнув в знак понимания, юноша принимается выполнять то, что ему поручили. Сакура же, сложив руки на столе, внимательно наблюдает за старшими, переводя взгляд с мамы на брата, — и по новой.       На кухне витает аромат специй, которые были добавлены в первую порцию омлетов, и ещё что-то такое приторное, будто жженый сахар. Ники не совсем разобрался, но счёл это за что-то вкусное. Медовый свет приятно льётся из окна, вплетая в шоколадные пряди девочки яркие атласные ленты того же цвета. Свет бродит и по ее щекам, подсвечивая по-детски пухлые щёчки и гладкость кожи. В неокрепших мглой глазах довольно прыгают солнечные зайцы, а Сакура непонимающе глядит на брата, который рассматривает её уже третью минуту. Но она тут же улыбается, когда её поглаживают по голове.       Аромат ванили бьёт по носу резко, а госпожа Нишимура тихонько чихает, в ответ получая «будь здорова!» от детей. Они произнесли это хором, поэтому кулачками стукнулись. Но Ники вспомнил о том, что ему нужно помочь, поэтому взял в руки металлический прибор, отдающий резким холодом.       Вилка неприятно соскользнула по тарелке, заставив детей скривить губы практически одновременно. Наверное, не зря все это, ведь в двери показалась размытая, дымчатая фигура отца; лицо Ники приобрело оттенок бледнее, брови опустились, а зубы рефлекторно прикусили язык — лишнего бы не сказать.       Наверное, лишь Сакура обрадовалась приходу родителя, подбежав к нему и обняв в своей привычной манере — за бедра. Мужчина её по голове погладил, а Рики усмехнулся, глядя на эту картину. Как хорошо, однако, его отец играет примерного семьянина, любящего свою жену и детей, один из которых знает всю правду об обратном. Ну, его игра была до поры до времени хороша, безусловно, Нишимура ведь повёлся.       Разговоров он больше не слушал, даже пропустил мимо ушей отцовское «доброе утро», потому что голос его слышать не хочет. Уж больно много дурных вещей там, которые картинку восстанавливают мгновенно. На все попытки господина Нишимуры поговорить юноша отмахивался и старался скрежетом вилки хоть как-то заглушить все слова. Выходило плохо, очевидно.       Что-то ярко щёлкнуло, и Рики вернулся на Землю, понимая, как устала у него рука после интенсивных движений. И спать снова захотелось. Сакура стоит возле открытого холодильника (задумалась о чем-то, руку к подбородку приставив) и выбирает, что же ей взять — огурец или помидор. Выбор для нее тяжелый и, безусловно, огромный. Мужчина же кухню окончательно покинул, напоследок оглядев хмурого сына, а женщина села за стол, напротив юноши, и осторожно убрала вилку из его рук, поглаживая горячеватые пальцы. — Что между вами произошло? — с чего бы ему начать, тем ведь так много, а еще они ужасно важные. Правда, совсем немного семью порушат, но это ведь неважно. Конечно. Женщина старается подойти к этому осторожно, мягко, и очень боится навредить, сказав что-то не то. — Увидимся вечером. — стул проехался по полу с отвратительным скрипом, из-за которого Сакура вскрикнула и спряталась за дверцу холодильника, надеясь, что это ей поможет. Такая кроха. Шепотом извинившись перед ней, парень убегает из кухни и поджимает губы, стараясь как можно быстрее оказаться в комнате.       Он знает, что вечером будет сборище семей (но вернее сказать — младших их представителей), которые когда-то казалось примерами для подражания. Ага, если бы. Ники никогда бы не сказал, что его семья — идеал, — но его все вполне устраивает.       В школу Рики приезжает весь на нервах, грубя по дороге своему постоянному водителю, чего обычно не позволяет себе, проявляя к нему больше уважения, чем к отцу. Но войдя в школу, его потряхивает от накатывающей истерики. Честно, хотелось разораться на весь муравейник старшеклассников и встрясти кого-то за грудки. Недавно под горячую руку попал Том — его хороший друг и сокомандник по волейболу. Видимо, парень привык к моментным порывам и молча ушел останавливать кровь, не начиная истерику.       Не то чтобы Рики ему благодарен за бесплатную грушу для битья, но отголоски уважения есть. У парня не было никогда особой потребности сливать свои силы, наверное, только после ярых стычек с Ким Сону, ему хотелось крушить все, кроме самого парня.       Смотря в лаковые глаза, отражающие в себе свет, Рики хочет извиниться, но изо рта вырываются только ругательства, ведь Сону агрессирует на него в ответ.       А обидные фразы про его мать — обыденность, камнем давящая на сердце. И сегодня еще им предстоит встретиться вне школы. Чего Рики боится больше всего.       Раньше подобные встречи несли за собой удовольствие, но когда… когда все так оборвалось, забирая цветные будни и улыбку. Сейчас парень способен улыбаться только своей матери и младшей сестре, ведь они заслуживают искренность.       Школьный коридор кишит подростками, орущими и тихо идущими. Рики больше подходит под разряд, сжимающий челюсть от недовольства. Он был другим. Никогда Рики не нагонял страх своим появлением и не заставлял других вежливо здороваться с ним, словно он — староста и выше, — президент студсовета. — Чувак, ты с опозданием, — Том с синим после недавней стычки носом подходит к подростку и кладет ладонь на плечо, чуть сжимая. — Трени сегодня не будет и самого урока, уйдем раньше. — Хорошо, — тихо произносит Рики и видит в глуби коридора два знакомых силуэта: Сону стоит у шкафчика в своей длинной толстовке, издалека напоминающей ту, что он изъял у Рики годка так два назад. — Я сейчас приду. — Оу… Ник, как он хоть? Ты же ему на днях нос разбил, — присвистывает Том, но замолкает от свирепого взгляда. — Понял, жду в классе.       Еще не было даже первого урока, до него как минимум минут двадцать. Рики стремительно идет к небольшой компашке Кима и замечает на его носу полупрозрачный пластырь с нарисованным сердечком. И собственное пропускает удар… На него обращает внимание Джию, мгновенно толкнувшая Сону в бок. Рики просто-напросто не может смотреть в карие глаза без сожаления, но собирается с силами.       Перед игрой Том нелестно отозвался о Киме, заставив Рики вскипеть. Так еще и сам Сону, того не зная, встал на его сторону. Рики чертовски злится, ведь несправедливость берет верх. Встряхнуть бы этот рубин, сверкающий на солнце, и сказать: «Не лезь туда, куда тебя не просят». Хотя сам Рики выходит из своих же рамок.       Рики подходит к компании близко, толкает дверцу ближайшего шкафчика и открывает видимость на вздрогнувшего парня. Мнимый испуг в его глазах — нелюбовь Рики. Ким складывает руки на груди и выжидающе поднимает голову, рост-то не позволяет стоять наравне. — И что ты опять приперся? — первым бросает Сону, крепче сжимая учебник по биологии в руках. — Джию, подожди меня в классе, — а девушка лишь недовольно кивает и, схватив сумку, уходит. — Поговорить, — отрезает Ники, сам не видя грубости в своих словах. — Если хочешь извиниться за тот случай, то приступай. Можешь прямо на коленях, так еще и отсосать мне, раз языком хорошо работаешь, — бесится Сону, топая носком кеда. Он выжидающе смотрит на подростка и хмыкает. — Тебя только вылизывать и можно, — Рики не думает, когда говорит так откровенно, но невозмутимый взгляд выдерживает, едва плавясь от румянца, сливающегося с рубиновыми волосами, на лице парня. — Двигай задницей, и пошли в лабораторию, там поговорим, — он не дожидается ответа, хватает за локоть и тащит за собой. — Я начну кричать, что ты домогаешься до меня, кретин, — бухтит Сону, но руку свою не вырывает, совсем позабыл и о сумке, весящей на дверце шкафа. — Скажу, что мы устроили ролевые игры, где ты — своя мать-давалка, а я — конченный отец со сперматоксикозом, — Рики толкает его в открытую дверь в лабораторию и захлопывает ее следом за собой.       На перемене тут никогда никого нет — учительница сплетничает со своими коллегами, а ученики рушат основной кабинет. Рики прижимается бедрами к убитой жизнью парте и смотрит на Сону, впервые за несколько лет в тишине, нарушаемой только дыханием. А парень же дует лаковые губы и хмурит темные брови, изредка поправляя рубиновые пряди, падающие на глаза. Его силуэт отражается в колбах, выставленных в ряд на полке, также и в зеркале, чуть подбитом в углу. — Начинай уже говорить… — тихо произносит Сону и запрыгивает на парту, мягко приземляясь своей задницей на деревянную поверхность, что особо внимательно подмечает Рики…       Он места себе не находит.       На языке одно, а в голове — совсем другое. И как собрать все в кучу — неизвестно. Рики проводит языком по нижней губе и берет в руки первую попавшуюся вещь — небольшой железный шарик. Он перекатывает его меж пальцев и тяжело дышит. А Сону его не торопит, несмотря на то, что урок начнется через минут пятнадцать, может уже и меньше. — После школы поедешь со мной? — Рики хотел произнести как утверждение, но получается наивно-вопросительно. — Отец сказал собраться как можно быстрее.       Рики цепляется за любую возможность, лишь бы побыть с ним подольше и подышать воздухом в похожем ритме. Он сходит с ума, в последнее время часто думая о прошлых отношениях, оборвавшихся вмиг по его же капризу. — Мне нужно собраться, — говорит четко Сону, складывая ладони на коленях и поддевая складку на голубых джинсах. — Я сам приеду, я все-таки знаю, где ты живешь. — Зачем тебе собираться, хочешь как… — Рики, перестань, мать твою, — срывается Сону, перебивая его и свирепо смотря в глаза. Эти шутки, резкие и обидные слова, — все стоит у него в горле, словно мешочек с битым стеклом. Одно движение — и крах. — Перестань каждый божий раз вставлять что-то подобное! Тебе самому не надоело? Ответь мне?       Но в ответ лишь тишина и опущенные вниз глаза. Сону хочет сам что-то сказать, но Рики впивается в него взглядом. — Пока все это не закончится, я не перестану так говорить. Я затрагиваю эту тему лишь для того, чтобы хоть как-то иначе воспринимать. Разве тебя не убивает мысль о том, что наши родители саморучно все испортили? Или скажи, что тебе уже плевать? — он говорит медленно, словно на каждый вопрос оставляя время, которое Сону игнорирует.       Сказать правду — предать себя, оттого Сону и молчит, поджимая губы. В ребрах колит, а сердце бьет в грудину. У него много слов в арсенале, но так мало сил, чтобы высказать каждое. — Мне плевать, Рики, — неуверенно, но так твердо и режуще, что парень хочет оттолкнуться от стола и уйти, хлопнув дверью. — Знал бы ты, как мне все равно уже. Если ты так хочешь поехать со мной, то давай после школы сначала заедем ко мне, — сдается Сону, спрыгивая с нагретого места.       Звенит звонок, рассекая тишину, образовавшуюся между ними. Сону уходит так стремительно, но вовремя оборачивается, когда Рики согласно кивает. Сегодня, видимо, Нишимура впервые за последние годы побудет у него дома.       И как же Сону не все равно… А боль давит на самочувствие. Он тяжело дышит, заходя в класс и мгновенно садясь рядом с Джию, что игнорирует его состояние, зная: лучший выход именно таков. Подруга говорит о лабораторной, но Сону оборачивается на вошедшего следом Рики. — Блять… я забыл свою сумку, — он хочет подняться, но на парту ему ложится его шоппер, захваченный Рики по пути.       Сону не говорит спасибо, он лишь кивает и обратно поворачивается к Джию, натягивая яркую улыбку, сводящую челюсть.       Урок биологии проходит… быстро? Сону приятно удивлён этому, и не радовать такой исход событий не может. Осталось всего ничего, и Сону будет дома. Он успеет понежиться в кровати, чем точно займётся по приезде в квартиру.       Сегодня Джию ужасно занята, о чем сообщает перед тем, как слинять в гардероб и и небрежно накинуть всю верхнюю одежду. Сону вряд ли вспомнит, когда в последний раз она так торопилась, потому что они всегда вместе ходят из школы.       Подобрав шоппер, юноша оглядывается и видит выжидающего Рики, теряющего взгляд где-то меж плиток на полу. Он выглядит потерянно, но вместе с этим и довольно… мило? Возможно. Признавать последнюю черту не хочется, и Сону вряд ли этим займётся, поэтому просто хватает младшего за локоть и уводит из класса.       Каждое их прикосновение заканчивается алыми ушами, подобного совершенно не выдерживающими, а чуть реже — румяными щеками, беспрерывно горящими. Рики вновь ловит себя на мысли о том, что совсем скоро окажется в квартире Сону, и это греет его душу. Наверное. Он не знает, как ощущать себя, пока его тащат за собой, словно маленького ребёнка.       Все происходящее тяжело воспринимать и одному, и второму. Сону, зная, как относятся к его матери, боится грубых высказываний младшего, а Ники боится эти высказывания не сдержать. Они, правда, сами лезут изо рта, размыкая губы и не давая помолчать хотя бы раз. Это выработанный, будто животный, рефлекс.       В гардеробе по сей час кипяток: все несутся по домам, хватают куртки и пальто, сбивают с ног и покоя никому не дают. Пока Сону ждёт очереди, Ники решается протиснуться меж остальных и успешно оказывается возле своего пальто, срывая его с крючка. И вещи Сону захватил, потому что помнит место, где обычно красуются две куртки — Джию и Сону.       Когда младший с уставшим выдохом возвращается в коридор, то тут же протягивает чужую куртку прямо в лицо, но мысль о разбитом носе не даёт давить на кожу. И он опускает вещь чуть ниже, роняя в кимовы руки. — Можно и поаккуратнее с вещами, дебил. — шепчет себе под нос Сону, на что получает лишь тяжёлый вздох. Ему, между прочим, второй раз по носу не прилетело, неблагодарный. Нишимура накидывает пальто на плечи и подхватывает рюкзак, покидая школьное помещение. Надеется, конечно, сюда больше не возвращаться, но эта надежда невозможна ещё несколько месяцев.       Сону шагает следом, потирая больной нос и жмурясь от неприятных ощущений. М-да, он все ещё жалеет, что не ушёл с урока физкультуры и не остался с Джию на лавочке, когда девчонок распустили. Целей был бы.       Как только парни оказываются на улице, Ким привстает на носочки и заглядывает в чужой телефон с лисьим прищуром. Замечает короткое «Водитель» в сообщениях и тут же возмущённо тычет младшего в бок. — Не позорься, мажор! До моего дома идти чуть больше десяти минут. Пешком разок пройдешься, не сломаешься. Давай-давай, шагай. — закатив глаза, Сону поворачивается на пятках и идёт по тротуару в сторону своего дома. — Не знал, что ты в спортсмены с разбитым носом заделался. — усмехнувшись, Рики чувствует, как что-то горит за рёбрами и говорит о том, что совесть у него все же есть. — А про это тебе лучше молчать, иначе я раскрашу твоё личико. А вот косметикой или синяками — не тебе решать. — Сону пожимает плечами и накидывает на них куртку, шоппер из одной руки в другую перекладывая. Рики идёт позади, осматривая чужую спину. Ладно, кому он будет врать, ведь всем ясно, что не на спину он смотрит — на бедра, скрытые за грубой тканью джинсов. Он не может на них не смотреть, не получается у него. Сону всегда собой хорош, одевается красиво и ухаживает за собой вдвойне.       Прекрасный молодой человек.

***

      В подъезде они оказываются довольно быстро, несмотря на внутреннее нытье Ники. Вроде волейболом занимается, телосложение спортивное имеет, а лишних метров пройти не в состоянии. Сону его совсем не понимает. Заходя в лифт, юноши тут же, словно ошпаренные, друг от друга сторонятся и расходятся по разным углам, спинами прижимаясь к стенам. Оба тянутся до кнопки нужного этажа, нажимаю одновременно, касаясь кожей о кожу.       Жжется.       Сону лишь закатывает глаза, мол, «ясно», только вот он не знает, что ему ясно и понятно. А Ники демонстративно протирает ладонь о пальто, будто бы ему отвратно прикасаться к детям женщин, уводящих отца из семьи. Может быть, так и было — до поры до времени.       Молчание начинает раздражать, но ни один, ни второй не знают, чем разбавить напряженную обстановку. Говорить им не о чем, даже об уроках, ведь… ничего в них интересного, учатся они вместе, вроде как, знают что-то. Уже неплохо. — Ты в порядке? — единственное, что оказалось в голове. Рики тут же указывает пальцем на свой нос, конечно, имея ввиду вчерашнее ранение. — Тебе правду сказать или соврать, м? — Правду скажи. — Иди нахуй, Нишимура. — Это по твоей части. — и снова рубиновые пряди сливаются с пунцовыми щеками, а Сону пытается спрятать взгляд в противоположном от себя углу; Ники держит невозмутимость на своём лице, стараясь не покраснеть в ответ и не засмеяться от нелепости собственной шутки. Убого ведь звучит.       Сону благодарит всех и каждого за то, что душный (от подобных шуток и издевок) лифт распахивает дверцы резко и, в какой-то мере, долгожданно. Он вываливается первым, ныряя ладонью в карман джинсов, чтобы найти связку ключей. Находит быстро и рвётся к двери, потому что уверен, что младший не потеряется — дорогу точно знает.       Дверь отворяет резко, чем заставляет Нишимуру отшатнуться назад, лишь бы ответно по носу её получить. Может быть, ему бы не помешало. Также открытая дверь вызывает интерес у госпожи Ким, выглянувшей из гостиной. Парни проходят внутрь, а Сону закрывает за гостем дверь, щелкая замком. — Ники! Как давно ты у нас не был! Как ты? — Ники в ответ мрачно молчит, за что получает укоризненный взгляд от старшего. Поздороваться ради приличия стоит. — Давно не был, верно, — единственное, что он может сказать, потому что разговаривать с этой женщиной больше не хочется. Да и уже который год не хочется. С одной стороны, Рики, конечно, рад вернуться в эту квартиру, но с другой — точно нет. Мутит от одной прихожей. — Милый, ты… гостя накорми чем-нибудь, пожалуйста. — голос женщины звучит жалостливо; грозный взгляд срывается на некогда родного человека, и Сону хмуро кивает. Они, однако, так и не смогли поладить после той стычки перед школой.       Схватив младшего за локоть, юноша тащит его в свою комнату, избегая всяческих немых вопросов от матери. Они просто побудут здесь немного и уйдут, не станут тревожить никого и ничего, что тут обитает.       Комната у Сону все такая же, как и раньше: увешанная плакатами, фотографиями, по сей день уютная. Ники ощущает привычный клубничный аромат, шлейф которого шагает за Кимом каждый день, по приходе и замечает расправленную кровать с шелковыми простынями и мягким покрывалом, свисающим на один угол. Из-под сбитого одеяла виднеется клубнично-розовая пижама, и Ники приподнимает уголки губ. Наверное, ему показалось это милым, даже если признать это тяжело. Щеки у него плывут румянцем, выставляя напоказ то, что было скрыто, но Сону на него не смотрит: в шкафу роется. — На кровать не смей садиться, ты в уличной одежде. — обернувшись на младшего, Сону приподнимает рыжеватые брови. — Мне раздеться? — Голой жопой ты тоже туда не сядешь, поэтому прошу устроиться на полу. Ну, на стул можешь сесть, не знаю. — пожимает плечами и снова размышляет над тем, что ему стоит надеть. Явно что-то простое, ибо зачем париться? К «родне» идут. Подцепив пальцами тёмные джинсы, алую футболку в тон волосам и белую рубашку, Сону закрывает дверцы шкафа и укладывает вещи на тумбу. — Отвернись, Нишимура, не детям на это смотреть. — Сону усмехается, а Рики отворачивается. Не глупый он, конечно, сел возле туалетного столика, напротив зеркала, поэтому видит все отчётливо. И оголенную молочную кожу видит, и чужие ребра видит, чуть позже скрытые алой тканью.       И он снова обращает внимание на бедра, в этот раз абсолютно нагие и будто хрупкие, теряется взглядом в отражении и решает отвернуться окончательно, пока не стало поздно. Он покрывается багрянцем с макушки до пят и прикрывает ладонью глаза. Сону замечает его в этой позе и не совсем понимает, отчего у младшего уши красные. Ему вообще бывает стыдно?       Сону переодевается быстро, не желая растягивать время, хотя душа просит насладиться моментами рядом с Ники, особенно в враждебно-невинной обстановке. Рики он говорит расслабиться через пару минут, когда натягивает на себя рубашку и идёт к ближе к зеркалу, поправляясь. — Красный выглядит вульгарно, — начинает было Рики, разглядывая новые вещи на теле. — Значит ты с красными щеками тоже вульгарно выглядел? — Сону поддразнивает и тянется к столику, подцепляя флакон с дорогими духами.       Осыпает себя свежим и цветущим ароматом и окончательно поворачивается, джинсы на бедрах поправляя.

***

      Водителю все же приходится написать, чем Ники и занимается, перекатываясь с пяток на носки. Стоит на бордюре, изредка тревожно поглядывает на дорогу во дворе — мало ли. Сону же наблюдает за этим, облокотившись на стену, и понимает, какой Рики ребёнок. Каким взрослым он не пытается казаться, характерные ребяческие черты видны.       Как только знакомая машина подъезжает, Сону вскидывает от удивления бровями. Как-то подозрительно быстро. Ники кивает головой в сторону транспорта и, глядя на старшего, открывает дверцу. Конечно, никого пропускать он не станет — сам садиться в салон и поправляет под бёдрами пальто. Сону же усаживается по другую сторону, показательно хлопнув дверцей сильнее. К сожалению, этим хуже Ники он не сделал — водитель лишь выдохнул, не в силах отругать.       Как только машина трогается, Сону прикрывает глаза и опрокидывает голову на спинку сидения, между окном и мягкой подушкой для головы. Не то чтобы ему было плохо, скорее, наоборот, — ему неправильно хорошо здесь. И это отчасти пугает. Запах дорогой кожи и чего-то терпкого (Сону так и не смог разобрать конкретику этого аромата) по-прежнему витает в воздухе, хотя ничего не могло измениться за пару лет.       Ники же кидает отчего-то смущенный взгляд на старшего, склоняя голову к плечу и по старой привычке укладывая прохладную ладонь на чужое колено. Проводит пальцами по ощутимой коленной чашечке, будто бы так нужно было. Будто бы в этом нет ничего противоестественного. Нишимура удивляется, когда тёплая ладонь ложиться сверху — успевает измученные тренировкой костяшки огладить, мазнуть кончиками пальцев по ровным ногтям, прежде чем схватить чужое запястье и отдернуть руку младшего. — Я уже говорил, что буду кричать, если ты домогаться начнёшь. — Тебе здесь никто не поможет, Сону. — убрав ладонь в карман, Ники вновь смотрит на старшего, спрятав тот невинный взгляд. Да, он однозначно отличный игрок в этих идиотских соревнованиях «кто больше раз выебет другому мозги». — Маньяк-извращенец. — отвернувшись к окну, Сону вздыхает и укладывает руку на свое колено, некогда оглаженное Рики. От его действия, безусловно, стало приятно и тепло, но этого признавать совсем не хотелось.       Сону просто не знает, как себя чувствовать в такой обстановке: он теряется взглядом в мелькающих домах, теряется во времени, потому и не замечает, когда они подъезжают к месту жительства этой мелкой задницы, сидящей рядом, но в то же время, абсолютно далеко.       Когда машина останавливается, первым её покидает здраво мыслящий Ники, кидая резкое «спасибо» мужчине-водителю. Сону, все же решив очнуться, подрывается с места и тихонько извиняется за то, что хлопнул дверью при посадке в салон, — в этот раз дверь закрыл легко. Водитель здесь ни причем.       Сону правда потерялся, пока шагал до квартиры Ники, забылся, пока был в лифте и неловко переминался с ноги на ногу, покусывая щеки изнутри. Он пугает самого себя.       Но как только он ступает за порог квартиры, взгляд покрывается сединой льда, по-детски теплые ладошки становятся невыносимо горячими, будто кипяток, а губы сильнее прежнего блестят в холодном искусственном свете. Рики, честно он признайся, упустил этот момент, поэтому выгнул бровь, как бы задавая вопрос, мол, «что с ним не так?».       В квартире как-то слишком пусто, никто их не встречает или не кричит из комнаты, что совсем скоро выйдет. Хотя отец должен быть здесь, раз просил быть как можно скорее.       Пройдя вглубь, Сону оглядывает пустующие стены и излишне закатывает глаза, когда ощущает чужой взгляд на спине. — Хватит на меня смотреть, ты заебал, — недовольно рычит Сону, наконец обернувшись. А ответ он получает лишь двоякую усмешку. И как ему это понимать?       Напротив гостиной стена тоже пустая, но по ней расползаются алые полосы-тени и угольные пятна. Видимо, кто-то в этой гостиной шаманит, никого вокруг не замечая. Юноши заглядывают через дверной проем и убеждаются, что мужчина носится по комнате. Будто он что-то готовил, так Ники ему и поверил, ага.       Шторы в комнате прикрыты, отчего дневной (на деле же вечер близится) свет еле-еле проникает и прикасается к большому деревянному столу. На нем красуются алые салфетки, которые Рики бы стоило назвать вульгарными, но он культурно помалкивает и заходит внутрь, косо поглядывая на отца.       Наверное, от этого взгляда на него и оборачиваются. — Рики, ты… напугал меня. — видимо, мужчина слишком глубоко в своих мыслях потонул, раз только сейчас смог очнуться. По потерянному взгляду, направленному на гостя, можно сказать ровно то же, что и выше. — Мы пришли, как ты и просил. — Ники усаживается за свое любимое место, а Сону — напротив него, спиной ко входу в гостиную. Специально подальше, только вот ощущается все иначе, будто старший ужасно близко.       Оба парня обращают внимание на три бокала, покрытых ровно таким же блеском, что и губы Сону: неестественным и отчего-то приторным. По центру стоит бутылка наверняка дорого вина, взятая из отцовского бара. Сону в этом не разбирается, потому что вино не пьёт каждый божий день, но в высокой цене абсолютно уверен. Это ведь господин Нишимура. Изумрудные блики расползаются по молочной кимовой шее, прячутся где-то под багряной футболкой. Ники туда не смеет заглядывать, даже если подумать об этом успевает.       Пахнет чем-то приятным, жареным, оттого и тяжелым; сладкие нотки сегодняшнего утра остаются в воздухе ровно до тех пор, пока отец Рики не закрывает шторы окончательно, спрятав солнечный свет от пугающие атмосферы. Пока рядом нет сестры, ее смеха и по-детски невинного взгляда квартира пустеет и осыпается в крошки. По плечам бегут отвратительные мурашки, забирающиеся на шею.       Нишимура потирает шею, будто от неловкости, но перестаёт это делать, когда отец садится рядом, напротив окна. Его стеклянный взгляд несет в себе дискомфорт для обоих: Сону ежится на месте, желая отвернуться или вообще выйти, а Рики челюсть сжимает; как же ему противно. И особо неприятно осознавать, что сей человек живет с ним, целует его мать, а после работы долбит чужую женщину. Чем его так не удовлетворяет собственная жена… — Давно вас вместе не видел, — первое, что выдает мужчина, опустив глаза. Но парни ничего не отвечают; от каждого просто-напросто исходит недовольство. — Сегодня просто была необходимость, наконец-то, все обсудить. Вы же наверняка давно все знаете… Узнали еще раньше, чем мы с твоей матерью? — О, как же… Третий год уже друг друга стороной обходим, да, Сону? — Рики свой орлиный взгляд на парня направляет, не получая в ответ враждебности.       Сейчас они стоят на одной стороне, не смея двигаться к линии с поддержкой. Понимают друг друга и внутренне сочувствуют. — И вас ненавидим столько же, — уверенно произносит Сону, смотря в глаза господину Нишимуре и усмехаясь. — Каждый день с мыслью, чтобы вы провалились, просыпаемся.       У Рики внутри цветет от поддержки, какую он не чувствовал давно. И легче становится, он свободно кивает и подпирает подбородок рукой, облокачиваясь на подлокотник. Сону значительно далеко, но душой так близко. — И только одно понять не можем, что тебе, — Рики указывает рукой на отца, — не угодило в моей матери. Несомненно, госпожа Ким заслуживает хорошего мужчину после трагедии, но она не заслуживает тебя, ломающего жизнь своему и ее же ребенку.       Оба видят, как отец накрепко сжимает ткань своих брюк и откидывается на спинку, вдыхая воздуха больше, что с каждым словом покидает его тело.       И Сону все равно, смотря на него, нет и сожаления. Есть только сочувствие к самому себе и Рики, что и вправду заслуживает сего. Он хочет еще многое сказать, спустя три чертовых года молчания. От переизбытка слезы в уголках глаз скапливаются, и Рики то замечает, незаметно, но слабо улыбаясь парню. У Сону в сердце молотом стучит, он чувствует себя уязвимым и желает прижаться к теплому телу, чтобы прийти в себя. — Вы, оба, хватит паясничать, разговор серьезный, — рыком заставляет замолчать подростков. Но знает, насколько его сын не прогибаем. — Не смей повышать голос, не в твоих правах сейчас, — Рики давит на главное, без зазрения совести намекая на мать. Хотя знает только он, что никогда не расскажет, даже если сие и лучший исход. — Рики, я твой от… — Нет, у меня есть только мать, — обрывает он мужчину, когда-то бывалого отца.       Наблюдения приносят чувство безысходности, Сону поджимает губы, с желанием сказать что-то, но страх — помощник молчания. Боится вымолвить лишнее и снести планку адекватности. За Рики им сложно смотреть, уж сильно жалко подростка, рвущего глотку из-за отца-предателя. Ладонь его хочет сжать и поцеловать коротко, но успокаивающе и со словами поддержки в самое ухо. Сейчас Сону понимает, что Рики заслуживает только хорошего, он заслуживает спокойной жизни, а не мыслей о распаде семьи. — Хорошо. — сталь в голосе господина Нишимуры режет; Сону обращает на него внимание и наклоняет голову вбок. — Просто поговорим и разойдемся.       Молчание — оно готовит к главному. Сону поджимает губы и чересчур сильно хочет прижаться к Рики, чувствуя именно в нем свою поддержку, и гордость уже не останавливает — она поддерживает. В Рики столько заботы, что парень замечает только сейчас…       А остались ли в нем чувства? — Сы… Рики, я не прошу тебя меня понять, — начинает с этого мужчина, запинаясь, но продолжая: — Я любил твою мать, очень сильно… До рождения Сакуры я не мог думать ни о ком. И Сакуру я очень люблю, только вот чувства к твоей матери остыли. Потому что она ушла в семью. — А ты член выгуливать ушел от печали? — Рики! — Сону неожиданно для обоих кричит на него, глазами, наполненными стекла, просит молчания.       Необходимо хотя бы часть причины узнать… — Не буду многословить, мать Сону я знаю давно из-за ее покойного мужа… И… ладно. Шесть лет назад, после первого месяца Сакуры, я понял, что она именно та, кто мне нужна, — с хрипотцой говорит мужчина, сжимая потные ладони. — Ты во всем хочешь обвинить Сакуру? — конечно, это не так, понимает Рики, но разобраться не может. Его душит правда, которую он жаждал знать. — Наоборот, Сакура та, кто держит меня, Рики… ты уже вырос, ты самостоятельный, а твоя сестра нуждается в полной семье, понимаешь? — А ты понимаешь, каково будет ей, если она чуть старше узнает всю правду, что я не буду скрывать от нее?       Сону чувствует себя лишним, крошечным и беззащитным во время разговора, убивающего чувство утопии внутри. Он не выдерживает, поднимается с места и медленно идет к Рики, видя в нем свое спокойствие. Парень не отталкивает его, двигается ближе, но касаться — не касается, видно, слабину давать не хочет, продолжая высказывать накопленное за время отцу. — Будет лучше, если вы разойдетесь, — говорит Рики, чуть ли не срываясь с места, но Сону его за ладонь хватает и удерживает. — Не будет. Как только Сакуре исполнится хотя бы шестнадцать, я уйду, и до этого времени твоя мать тоже не должна знать, — Рики ненавидит серьезность в его голосе, готов в глотку вцепиться или просто-напросто задушить. — Ты не в том положении… — Сону его поглаживает по ладони, чувствуя отдачу в том, что он сжимает обе в замок. — Ты все время молчал, у тебя было его много, чтобы сказать ей. И еще, я же молчу о том, что ты — гей, сынок, — у Рики дыхание останавливается, воздух в легких вес приобретает. — Я не раз видел тебя с какими-то парнями, с которыми у тебя явно не дружеские отношения. Ты же знаешь, как бы это расстроило твою маму, она всегда видела тебя рядом с прекрасной девушкой.       И никто не думает о Сону — так кажется ему самому, когда истерика переходит грань, и он отворачивается в сторону, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь. Он всегда жил в некой надежде, что в Рики остались чувства, а сейчас будто все испарилось в один миг. И теплая ладонь не успокаивает, Сону не видит из-за слоя слез на лаковых глазах. Его тоже никто не замечает, — видимо, не так важен во время разговора.       Хотя у Рики мир рушится от слов отца и знания того, что его один-единственный цветок жизни сидит рядом, трясущийся от правды и плачущий совсем тихо. Рики отпускает его ладонь ненадолго, лишь для того, чтобы взять вновь и погладить — так бережно и с любовью.       Стынет любовь, но новые краски приобретает. Сону чувствует, как собственное сердце гибнет, а у Рики легкие зудят. — Это не такая великая потеря, знаешь ли, все равно в ближайшее время мне придется рассказать ей. Куда уж лучше любить, чем врать о равнодушии, — сквозь зубы цедит Рики, вновь желая встать. Но если отпустит Сону, то погрязнет в собственном ничтожестве. — Великая потеря это то, что вы лишили меня матери, — наконец-то говорит Сону, поднимая голову. А на губах улыбка, самодовольная, но местами незаметно болезненная. — Единственного родителя. Единственной поддержки и заботы. И на круги своя всё не вернуть, потому что она теперь мне никто, точно так же, как и Вы для Рики.       Гордость за чужие слова у Рики берет верх. Он понимает, насколько верные вещи сказал Сону, и улыбается приятно и до скрежета в сердце. — Никто и никогда не поддержит вашу позицию предателей. Ваша жизнь для себя закончилась тогда, когда появился первый ребенок. Но Вы, видимо, решили иначе. А Сакура только доказала своим рождением, что Вы должны быть прикованы к семье, — мужчина поджимает губы и встает.       Вино, стоящее на столе, так и не тронуто. — Пусть все будет как есть до взросления Сакуры, — нервно произносит он. Проиграл. — Уже ничего не будет как прежде, пап, — у Рики усмешка красивая, замечает Сону, поджав от колкости на сердце губы.       Подростки смотрят вслед отцу, со спины добивая его взглядами. Он ушел, но оставил кое-что нерешенным.       Ладони распадаются, как и чувство защищенности. Сону теряет Рики, вставшего и ушедшего к столу с алкоголем, в короткое мгновение. Нервы пошли к черту, как и самочувствие. У Рики руки дрожат, а у Сону в голове ураган бушует. Тишина убивает обоих, поглощает сначала одного, а следом и другого.       Сону смотрит на то, как Рики пытается аккуратно наполнить стаканы красным вином и пусто улыбается. В нем он видит подавленность и вусмерть разбитое настроение. Разговоры с отцом всегда давались парню с осадком.       Еще бы суметь встать, подойти со спины и обнять, показав, что он не один. Но Сону кусает губы и смотрит на свои колени, объятые джинсой. Вот-вот они начнут дрожать от чувства сего непонятного. Саднит душа, и слезы почти подступают к глазам. Сону откидывается на спинку кресла и смотрит в потолок, пытаясь ровно дышать — ни черта у него не получается, словно вся жидкость в организме поперек горла встает.       Шаги Рики он слышит по всей гостиной, ощущает, как парень садится на диван, чуть дальше него. Сону думает, к чему все это, не отпуская головы. Ему страшно, что его вновь увидят уязвимым.       Последние дни показали, насколько он зависим, раз продолжает добиваться чего-то. Сону хочет Джию рядом, прижаться к ней и заплакать, а не Рики, которого отчасти побаивается из-за реакции. Оба непредсказуемые, оттого и путаются.       Бокал ударяется о поверхность деревянного стола, Сону опускает голову, чувствуя, как горящая слеза стекает по щеке и срывается на подбородке. — Ненавижу его, — голос Рики надломленный, и Сону в силах только кивнуть. Он смотрит, как юноша опустошает стакан и откидывается на мягкую спинку дивана. — Тварь, конченная мразь. Ненавижу его, чтоб он, блять, провалился! — Успокойся… — просит Сону, пальцами обнимая крупный бокал и мешая в нем красное вино. — Рики, успокойся. — Как я могу успокоиться? Сону, пойми, блять, как я могу успокоиться, когда этот ублюдок… — видит в его глазах слезы — страх. Сону дрожит конечностями, едва держит бокал в руке, но отставляет его, поднимаясь с места. — Не ори на меня, слышишь? — он идет медленным шагом к нему, переступая сквозь возможную силу.       И реакция Ники обычная, словно ожидал. В нем равнодушие цветет красками, даже когда Сону аккуратно за щеки его берет и смотрит в стеклянные глаза, пытаясь что-то найти в них. А кроме истерики там ничего. Обнять хочет, но боится обжечься. Только Рики сам прижимается к нему, утыкаясь носом в шею и тихо шепча непонятное, но болезненное. Сону замирает на месте. Неужели у Рики сердце бьется точно так же? Неужели… Он смотрит перед собой, не принимая никаких действий, просто разглядывает пустоту и обжигается о собственные слезы. Рики такой большой по сравнению с ним… теплый и словно надежный… Но он быстро приходит в себя, встает с дивана, оставляя Сону утопать в неизвестном.       Лаковые глаза не видят его пути, Сону поджимает губы и тянется за бокалом, наконец-то, делая первый глоток. Ладони продолжают трястись, оттого и следующая проба неаккуратная: красные капли стекают по подбородку и ныряют в ворот белой рубашки, кажется, останавливаясь в вычурных ключицах. Прохлада бьет мурашками, он наклоняется за салфеткой вперед и пытается промакнуть капли на себе. В горле стоит горечь, неприятная и саднящая ранки.       Словно бьет током ощущение мягких губ на шее, у Сону перед глазами плывет керосиновым облаком, он загнанно дышит и прикрывает глаза. Не может противостоять тому, что его с бережностью целуют и стирают дорогие капли с кожи. Рики, словно взявшийся из ниоткуда, бессовестно ласкает его шею, касается языком тонких ключиц. Сону откидывает голову на спинку дивана, глазами проезжаясь по красивому профилю, подвластному ему.       В Рики нет той истерики и даже подобия, спокойствие пришло к нему с желанием вновь ощутить крепкую любовь, растущую днями. Он поднимается губами до подбородка, оставляет там влажный след и смотрит в покрасневшие из-за слез глаза. — Рики… не переходи границы, если не уверен, — просит его Сону, поджимающий губы, перепачканные вином. — Уверен… — тихо отвечает он.       Их поза неудобная, местами неуклюжая, но губы ощущаются ярко, а поцелуй перенасыщенный чувствами. Нижняя с верхней и верхняя с нижней — именно так. У Сону шея до сих пор липкая, Рики лишь убрал плотный слой, оставляя следы. Своими губами он владеет, целует жадно, но отстраняется, чтобы обойти диван и встать напротив, вновь по-собственнически цепляясь за мягкие уста и проникая языком в теплое нутро. Сону желает задохнуться в ощущениях, расплавиться в его устах. — Скажи… скажи, прошу, что ты ждал меня, — Рики отстраняется, оглаживая его щеки и лбом ко лбу прижимаясь. В его глазах надежда и следы бывалых слез. — Сону… пожалуйста… — Ждал и любил тоже, — не сдерживается, льет горящие дорожки по лицу и цепляется за шею. — Люблю…       На устах улыбка; Рики чувствует искренность и понимает, что обманывал самого себя все эти годы. Он тоже любил, казалось, безответно, но так сильно. Зрачки расширились до предела, Сону видит в чужих галактику, блеск — слезы. Рики его целует в нос, в подбородок, в щеки и коротко в губы, продолжая гладить и прижиматься лбом. — Люблю… люблю, Сону, ты же знаешь, как люблю. И только тебя, — бормочет он, прикрыв глаза, и, кажется, наслаждаясь истиной, вышедшей из его уст. — Мне было так плохо без тебя… ужасно плохо.       Что-нибудь бы ответить, но Сону может только поджимать губы и впитывать в себя то, чего хотел в последнее время. Он никогда его не оттолкнет, после сегодняшних событий уж точно, даже если родители сделают хуже. Они ведь и не знают, что их дети так тесно связаны. Не уследили и сделали ужасное.       Рики дорожкой спускается вновь к бледной шее, поцелуями одаривая и лаская дюймы фарфора. А Сону ощущает себя пластиком, дешевым, оттого и плавящимся от касаний. Легкие укусы его — непривычка, ведь прежде никогда не заходили дальше поцелуев. Их любовь была подростковой и наивной, с кучей позволительных касаний. Но спустя три года Сону разрешает себя всего, отдает на растерзание, лишь бы тепло не пропадало.       Снимает футболку в момент поцелуя и пуговицы на рубашке расстегивает быстро, откидывая ненужные вещи и вставая меж разведенных ног. Парням мало. Ничтожно мало того, что происходит сейчас. Грудь Сону тяжело вздымается, а кожа, напоминающая молочных холст, покрывается мурашками. Рики исследует его грудь своими губами, оставляет влажные следы и к твердым соскам подбирается, аккуратно зубами их зажимая и оттягивая. Сону не стонет — он отрывисто дышит и держится за шею, но оттого и мотивация продолжать. — Соври мне, что у тебя ни с кем не было секса, — отчаянно, как чувствует Сону, но качает головой. Он не хочет грязнуть во лжи… Неправильно. — Я не хочу знать, что кто-то касался тебя… — Рики, просто продолжай, оставь это в прошлом, — просит Сону, глядя ему в глаза и самостоятельно подтягиваясь для поцелуя в губы. — Сейчас я только для тебя, понял?       Его кивок — спасение. Рики разрешает стянуть с себя черную рубашку, расшатав пуговицы от торопливости. Сону к его телу прикасается с желанием, ведет пальцами по кремкой груди и ниже, по прессу. Из различия — их контраст. — Я так хочу тебя, детка, мне так тебя не хватало, — дыхание сокращается, и Сону молча кивает, взаимно и с большим желанием. Они всегда разделяют чувства друг друга, сами того не замечая.       Полностью нагими им не холодно, наоборот, хочется вылезти еще из кожи, лишь бы не умереть от подобного жара. Сону местится на крепких бедрах, задницей прижимаясь к паху и потираясь о него, а Рики его придерживает за ягодицы, целуя в шею и пытаясь, наконец-то, слизать остатки вина, которым бы облил вновь.       Его теплые ладони везде: скользят от полных ног до спины и вновь, словно наслаждаясь забытым. Сону задыхается от члена, касающегося его промежности. Давно он не чувствовал заполненности, а сейчас жаждет ее, несмотря на свою неготовность. И задумываться о защите даже не думал… На периферии сознания только проскользнуло то, что его пронзит боль, да и Рики не позволит ей случиться. — В кармане моих брюк, — подсказывает Рики, ведь тянутся ему еще дальше, а Сону совсем рядом.       Не предсказывал исход событий — просто забыл выложить недавнюю покупку, оттого и благодарен своей забывчивости. Сону он хочет взять любым: сидящим на его коленях, лежащим на диване с разведенными ногами или стоящим в коленно-локтевой перед ним.       Небольшой тюбик в ладонях Сону все равно смотрится громоздко. Рики забирает его и смазывает пальцы, покрываясь мурашками от прохлады.       Его мягкую задницу он оглаживает, перед тем как одной рукой сжать, а другой — пройтись по промежности. Два пальца Сону принимает с резким, но тихим стоном, выгибаясь в спине. Приятно. Рики в нем двигается неторопливо, просто набирает темп и вбивается глубже, наслаждаясь податливостью теплых стенок. Они не меняют позы, Рики проникает в него все так же, только чуть приподнимает для собственного удобства. Их поцелуй смазывается от ощущений, и Рики словно готовит парня к нечто большему, раз проталкивает уже четыре пальца и разводит их внутри, собирая с губ тихие стоны со вкусом удовольствия. — Если будет больно, обязательно скажи мне, — Рики шепчет у самого уха, последний раз разводя внутри пальцы.       И Сону понимает, к чему, увидев его член почти впервые, слишком огромных, по сравнению с теми, что он единожды принимал в себя из-за своего мнимого желания. — Я же говорил, что ты похож на свою мать тем, что любишь члены в себе, — его ехидство доводит Сону, но разве сие причина отвечать с обидой? Наоборот, Сону усмехается и смотрит ему в глаза. — А ты, видимо, как папаша, без ума от больших задниц, — головка члена уже протолкнулась в него, но Сону словно специально сдерживается, показывая свою готовность. — Только от твоей, — и в ответ слышит тихое «взаимно».       Рики с осторожностью входит в него из-за присущей узости и боязни навредить, хоть Сону этим недоволен — поддается самостоятельно. Он чувствует его член хорошо, даже с жжением из-за растяжки. Вот толчки у Рики уже не сдержанные, он двигается в нем, наслаждаясь стонами, передающими толику легкой боли со сладостью. Но вскоре и сие ощущение пропадает, когда Сону начинает самостоятельно насаживаться на пенис, придерживая его ладонью. А Рики лишь целует его в плечо и выдыхает судорожно от каждого резкого движения. Неужели в разлуке так много пропустил, что сейчас может наблюдать, как его… Сону насаживается на его член и получает удовольствие. Но все равно вскоре устает, и Рики перекладывает его на диван, закинув молочные ноги на свои плечи. На вид хрупкий, но такой драгоценный — у Рики вяжет внутри.       Обхвативши его член ладонью, он двигает сверху вниз в такт толчкам, чувствуя собственный подступающий оргазм, но Сону кончает первым, мелодично протягивая «ах» своими пухлыми устами. Рики валится на него, прилипая влажным телом и продолжая целовать — невозможно остановиться.       Испачканы в смеси собственной спермы и пота, но все равно жмутся, как в первый и в последний, хотя оба понимают: наступило начало. — Теперь я понимаю своего отца, — уткнувшись в плечо, говорит Рики. — Ты дебил? — едва с истерикой Сону бьет его в грудь. — Придурок! Господи… Окей, если у всех мужчин в твоей семье огромный член, тогда я понимаю свою мать, хотя, хуй знает, долбится ли она в задницу.       Рики смеется, даже с ударов хохочет, продолжая прятаться лицом в плече. Сону несет ахинею, что, в принципе, говорит о их ситуации. Они не одеваются, лежат друг на друге, зная, что дом свободен еще на долгое время. Если придет отец, то это уже будет его проблемой, но никак не их. Еще раз убедится, что его сын немножечко гей.       Начало положено тем, что не закончен конец. И сердца бьются в унисон только из-за чувств, не унесенных ожиданием.