Мир забытой искренности

      Новые сапоги растерли левую ногу в кровь. Ольгерд фон Эверек шел, прихрамывая и стараясь распределить вес собственного тела так, чтобы он почти не давил на нее, но иногда резкая боль пронзала конечность, вынуждая мужчину останавливаться. Но все же это было лучше, чем ходить с мокрыми ногами. А мокрые ноги опять стали проблемой с тех пор, как сердце Ольгерда снова начало биться.       Он все еще не мог привыкнуть к этому. Мир вокруг был подобен детской книжке с яркими картинками, которую он решил пролистать после скучного тома энциклопедии. В тавернах воняло брагой и мочой, лошади пахли потом и старым сеном, его Кабаны явно пренебрегали гигиеной; но в мире были и другие ароматы: цветов, сладостей, хорошего вина и жареного мяса. Ледяная вода, набравшаяся в прохудившиеся сапоги во время перехода реки, заставила ныть его пальцы, но это была приятная боль. Приятная, потому что напоминала ему о том, что он снова способен чувствовать.       Рука, случайно обрезанная Геральтом во время передачи сабли, тоже приятно ныла. По старой привычке Ольгерд просто вытер кровь о кунтуш. К вечеру порез загноился, и лишь тогда до дворянина дошло, что он больше не может столь наплевательски относиться к своему здоровью, много лет оберегаемому чарами ублюдка О’Дима. В тот момент Ольгерд расхохотался. Это был нервный, но все же искренний смех: его крайне развеселила мысль о банальной и в чем-то ироничной смерти от заражения крови спустя всего несколько дней после того, как ему в очередной раз отрубили его дурную башку.       Новую жизнь он решил начать с заботы о себе. И в знак того купил у офирского торговца рядом с мельницей новые сапоги — на смену тех, что много лет пропускали воду, но ему не было до того дела: простуда не так страшна, когда в груди вместо сердца камень.       С момента последней встречи с Гюнтером О’Димом прошла почти неделя. Все эти дни Ольгерд обдумывал, что ему делать теперь с такой короткой, но столь желанной жизнью? Мысль о набеге сперва согрела его душу — давно он не испытывал удовольствия о размахивания саблей! Но шальная стрела или удар мечом, которые теперь точно прервут его существование, немного не вписывались в планы дворянина.       Каждую ночь, закрывая глаза, Ольгерд видел лицо О’Дима. Ублюдок усмехался, но постепенно его образ таял, становился прозрачным, но на смену ему приходили другие. Ольгерд видел Ирис: слезы на ее щеках блестели даже через траурную вуаль. Он видел Витольда: кровь с его головы капала на плечи, но его брат широко улыбался — как всегда улыбался при жизни. Пару раз он видел и офирского принца, с душераздирающими криками покрывавшегося жабьей кожей — и сам просыпался от собственных воплей ужаса.       Он не спал и эту ночь. Вспоминал. Думал. И в какой-то момент, когда свет еще не забрезжил на небе, встал с кровати, зажег свечу, сел за стол и начал терпеливо писать.       К утру на пергаменте появились имена — в столбик, по одному на строке. Имена тех, кому он — своими собственными руками или с чужой помощью — причинил зло; тех, перед кем бы он хотел повиниться.       Когда шум внизу известил его, что Кабаны проснулись и приступили к утреннему кутежу, Ольгерд позвал к себе Влада. Тот явился, принесся с собой запах немытого тела, рвоты и перегара. Дворянин поморщился, но ничего по этому поводу не сказал.       — Мне нужно уйти. Остаешься за главного, — поручил атаман.       — Главного? Но это… Как его… Того самое… Надолго? — Влад был хорош в бою, но беседы ему всегда удавались с трудом.       «Навсегда», — едва не сорвалось с губ Ольгерда, но он сумел взять себя в руки и ответил. — Пока не знаю. Может, месяц, может, полгода.       — А… — Влад рассеянно осмотрелся. — А нам что делать?       — Ну не знаю. Сгоняйте, например, в Яворник. Там нильфы спалили кучу домов. Помогите отстроить их заново.       — От…строить? — глаза Влада вылезли из орбит.       — Ну да, не все ж разрушать да грабить, — пожал плечами Ольгерд. — Создайте хоть что-то ради разнообразия. А теперь ступай. Некогда мне.        Влад нехотя повиновался. Уже в дверях до него снова донесся голос атамана:       — И да. По пути остановитесь где-нибудь у реки и искупайтесь. От вас несет, как от стаи шелудивых шавок.       Покидая Кабанов, Ольгерд слышал шепотки, однако желающих сказать ему в лицо, что он сошел с ума, не нашлось.       Первым в его списке было имя Витольда. Дорогу до склепа он знал хорошо: атаман не раз приходил сюда. Геральт упомянул вскользь, что Витольд знал об этом и всегда был рядом, когда старший брат навещал его. Быть может, и в этот раз его дух послушает, что он скажет?       Обнаружив цветы на могиле, Ольгерд удивился: неужели кому-то еще есть дело до Эвереков? Ах да. Геральт же вроде упоминал какую-то медсестричку, за которой пытался ухлестнуть Витольд. Шерри? Шерри? Шани?       Пыль, покрывавшая имя, высеченное на каменной крышке, была стерта.       Ольгерд опустился на колени.       — Брат…       В тишине склепа его голос отозвался эхом.       — Прости меня, брат. Если бы не я, ты был бы…       Слово «жив» застряло в глотке. Сквозь пелену на глазах он вдруг ясно увидел Витольда — но не взрослого мужчину, которым он его запомнил, а ребенка: со сбитыми коленями и дыркой от выпавшего (или выбитого?) зуба. Как он метко плевался через эту дырку!       — Да плевать на этих девчонок! — Витольд-мальчишка утер нос кулаком. — Ведь так, брат?       — Конечно, — услышал Ольгерд собственный голос — не сегодняшний хрипловатый бас, а детский, чуть визгливый. — Ни одна девка не встанет между нами!       — Не одна девка… — повторил Ольгерд, рассматривая гроб своего брата. — Даааа… Увидимся на том свете, Витольд. Там можешь вволю меня поколотить, если захочешь.       Дворянин встал и направился к выходу, потом остановился, подумал, достал спички и методично, одну за одной, зажег свечи в склепе. После, осмотрев последнее пристанище отпрысков рода Эвереков, вышел.       Ворота усадьбы поросли диким виноградом и не открывались, но Ольгерд быстро отыскал ту дыру в заборе, через которую на территорию ранее попал ведьмак. Труп Ключника, не оберегаемый магией, за несколько дней разложился почти до костей. Дворянин брезгливо пнул их в сторону. После, нарвав огромный букет мальв, разросшихся вокруг за последние годы, он направился к свежему холмику земли под раскидистым деревом. Положив цветы на могилу своей жены, Ольгерд долгое время молчал, рассматривая портрет, который Геральт положил на нее.       — Я хотел… чтобы мы были счастливы… — хрипло проговорил мужчина. — Я хотел… чтобы ты никогда не знала горя рядом со мной. Но из-за меня горе стало твоим постоянным спутником. О, Ирис…       Он глухо разрыдался.       — Прости. Прости меня. За всю боль, что я причинил тебе, за каждую пролитую тобой слезу. Прости.       Ветер смахнул слезы с его щеки, и на секунду ему показалось, будто это сделала сама Ирис, мягко и заботливо. Ольгерд улыбнулся — он понял, что его жена больше не держит на него зла. Да и держала ли вообще когда-либо?       Покидая усадьбу, Ольгерд бросил последний взгляд на полуразрушенный дом: вряд ли когда-нибудь он сможет здесь жить после всего случившегося. Но бросить родовое гнездо на разграбление и разрушение он тоже не решился бы. Вдруг в голову пришла мысль, что здесь можно было бы открыть художественную академию. Или частную галерею. Ирис бы точно эта идея понравилась. Но все это было пока в планах на будущее, а сейчас его ждала дорога.       В его списке было еще много имен.