Я ощущаю твое присутствие

      

Начало жизни оказалось ее концом.

      

      Худой и улыбающийся, – так бы Чонгук описал лежащий в луже труп Юнги.       Когда впервые в бар «Гиперион» зашел низкий мальчик с изможденным телом, Чонгук подумал, что он очередная попрошайка с улицы. Но подросток с серьезным лицом заявил, что ему нужна работа, решительно заверяя, что уже совершеннолетний. От энергичных споров его неровно-отстриженные пряди подпрыгивали на макушке, а брови грозно собирались у переносицы. И Чонгук дал ему шанс, купившись на впалые щеки из-за голода и болезненный вид.       Прошли месяцы. Бар не изменился. Окна остались в разноцветных граффити. Круглые столики посреди зала остались деревянными. Красные потертые диванчики остались стоять у стен. И лишь стенд за барной стойкой заклеился плакатами музыкальных групп.       Изменился подросток. Бледные щеки стали округлыми. Он вытянулся и больше не выглядел больным. Изо дня в день Юнги драил полы, мыл стаканы и разносил напитки. Он был юн, и его ничего не интересовало в этой жизни.       Очередной обед в баре проходил спокойно. Дневной свет пробивался из окон через стеклянные участки, не тронутые маркерными надписями. Лучи тускло освещали просторное помещение. Конечно, просторное оно было до тех пор, пока не заполняли клиенты. Пыль купалась в солнечных лучах, вновь оседая на поверхности. Одиноко стоящее ведро с мутной водой придерживало собой деревянную швабру, которая мирно отдыхала после работы. Нетронутые стулья сидели на столах ножками вверх. И единственная включенная лампа с зеленым абажуром стояла на лаковой стойке, освещая бумаги хозяину. Карамельный глянец деревянной поверхности ярко отражал от себя желтоватое свечение.       Юнги сидел на подоконнике, поедая картошку в творожном сыре из картонной коробочки без надписей. Его уши были заткнуты белыми наушниками, и провод от них уходил далеко под воротник черной футболки, скрываясь в кармане джинс. По бару разносились приглушенные жесткие басы, пока Юнги, слушая музыку в полной мере, смотрел в окно.       Это был его ритуал в каждый прием пищи. И Чонгук задавался вопросами. На что Юнги смотрел? Он разглядывал людей? Или занимал себя хоть чем-то, чтобы еда уместилась в измученном желудке?       Юнги проводил свою жизнь здесь, среди запахов пыли, алкоголя и лакового дерева. Он приходил рано утром и уходил поздно ночью вместе с Чонгуком. Он дышал лимонным гелем для мытья посуды, которым мыл и полы. Он смотрел в окна, как в телевизор, и игнорировал настоящий монитор, висящий у потолка. Он разговаривал с музыкой, не отвечая на вопросы. Он скрылся от остальных, и стал отшельником посреди оживленного города.       Что Чонгука волновало больше всего, так это присутствие на его бледном лице кровавых синяков. Если синяки успевали сходить, то разбитые губы и серая толстовка оставались неизменными. И Чонгук понятия не имел, что с ним происходило. Все вопросы и попытки нормально заговорить игнорировались.       Чонгук понимал, у него проблемы, о которых он умалчивал и которые скрывал. Чонгук понимал, он бросил школу, чтобы пойти зарабатывать хотя бы на еду. Чонгук не знал, куда Юнги уходил после работы и что с ним делали. Чонгук старался не трогать его лишний раз.       И неровно-отстриженные пряди жестких темных волос остались неизменными. Как и синяки. Как и привычка заслушивать песни до тошноты. Как и плакаты с мусорки, теперь висящие за барной стойкой. Как и серая толстовка, скрывающая руки.       Поздно закончившаяся смена оставила лужи чужой тошноты, пролитого алкоголя и шелуху от орешков. Воткнув наушники в уши, Юнги приступил к работе. Очистка помещения проходила под рок с приглушенной злостью на эту жизнь. Юнги не жаловался, работал из последних сил. Умалчивал разочарования и усталость.       Чонгук намыливал посуду, пропитывая водой татуировки на рукавах. Он кусал кольца в уголках нижней губы, – выработал привычку. Он сосредоточенно хмурил брови, поблескивая шариками пирсинга в одной из них. Он бы сделал все сам и закрыл бар, но Юнги настоял на помощи. Всегда настаивал.       Под напором швабры и синей тряпки пол скрипел, отдавая свои пятна грязи. Он вновь стал блестеть, испуганный агрессивными действиями Юнги. Юнги скрывал эмоции, но они все равно находили выход в бытовых вещах. Юнги часто раздражался, если что-то ронял. Он злился, если что-то не мог найти. Он ругался с посетителями, если они вели себя по-свински. И сейчас он все еще зол на них. Юнги был молчаливым, и только поэтому не ворчал, когда что-то делал с яростью. Но Чонгуку каждый раз казалось, что он слышал мысли паренька. Его нескончаемые ругань и мат. А его действия всегда можно было услышать. Как тот же самый скрип пола, когда он злился.       Протирая стаканы до блеска, Чонгук услышал взбудораживающий грохот. Он невольно задумался, может на улице разразился гром, хотя на дневном небе не было и тучи. Но после он вспомнил, отставляя очередной сухой стакан на поднос, титан Гиперион хранил собственный очаг непогоды.       Вернувшись в зал, он застал тучу, поднимающую стулья. Видимо, Юнги задел стол и снес их с него, пока усердно намыливал пол. Чонгук улыбнулся этой мысли, убрав стаканы под барную стойку. Рукава серой толстовки были задраны, открывая вид на бледные предплечья Юнги. Несмотря на то, что он скрывал руки, намочить рукава любимой одежды ему не хотелось. Чонгук не впервые замечал это. Он видел израненные белесыми шрамами запястья. А если приглядеться, на рукавах светлой толстовки можно было увидеть нестираемые следы крови. И Чонгук каждый раз мысленно выдыхал, не замечая кровавые подтеки уже на коже Юнги. И в этот раз он облегченно выдохнул, зная, что пострадали только стулья.       Юнги не прекратил пускать молнии жестких басов из наушников. Он не испытал легкость после того, как выпустил злость. Ему этого недостаточно, слишком много эмоций скопилось в израненной душе. Из-за музыки Юнги не услышал, как работу стали доделывать за него. Он был занят павшими стульями. А когда повернулся и заметил, что Чонгук забрал швабру, самостоятельно намыливая пол, Юнги вспыхнул. И вспыхнул он смешанными чувствами. В уши били аккорды гитары, которые поддерживали ударные. Длинные пальцы Чонгука крепко обхватывали деревянную швабру. Татуированные руки напрягались от каждого движения, и их не скрывали короткие рукава обтягивающей крепкое тело футболки. Юнги ощутил раздражение и одновременно с этим благодарность. Он тяжело вздохнул под эфемерным грузом на груди и стянул наушники, заглушив жесткие басы пространством. Он вернулся в реальность.       — Отвезти тебя домой? — поинтересовался Чонгук, отмывая нетронутые Юнги участки пола.       — Не хочу, — под Юнги помялся потертый красный диванчик, разрезав пространство скрипучим звуком.        — Не хочешь домой или не хочешь, чтобы я отвозил? — Чонгук выдохнул парящий смешок, мельком глянув на то, как Юнги поднял на диван худые ноги, обтянутые черными джинсами. Если Чонгук любил кусать губы, то Юнги любил собирать свое тело воедино. И Чонгук не знал точно, собирал ли он вместе с конечностями свою душу.       — Не хочу домой.       — Почему? — Чонгук выпрямился, кинув тряпку в ведро. Мутные брызги капнули на пол, оставив мелкие-мелкие лужи. Белая футболка собралась на его груди складками, на что Юнги не стал обращать внимание, как и на заданный вопрос.       Вновь проигнорированный Чонгук укусил себя за губы, понимая, что вопросом перешел границу. Юнги натянул манжеты толстовки до самых костяшек, смотря на него темными, будто дно глубокой ямы, глазами. Тишина удушающе заполнила пространство. И многие бы в ней задохнулись, но эти двое привыкли общаться друг с другом именно так. Они не понимали чувств друг друга. Они не слышали мыслей друг друга. Они так и не узнали друг друга. Но тишина была их постоянным спутником.       — Так тебя отвезти домой? — Чонгук первым нарушил негласный закон бара, который стал действовать после прихода Юнги.       И продолжил существовать в этих стенах после его ухода.       — Ага, — последовал короткий ответ.       Закрытие бара для Чонгука – отдых. То же самое для Юнги – наказание.       Юнги совершенно не хотелось появляться в доме. И если бы Чонгук знал причину, то ни за что бы не отвез. Если бы тишина нарушилась ответом Юнги, изменился бы исход этой истории? Чонгук много раз задумывался об этом, и пришел к выводу, что Юнги все равно бы сделал это.       Юнги не промолвил ни слова. Он без интереса наблюдал за огнями ночного города из окна машины Чонгука. Он смирился со своей судьбой уже в этой точке истории. Он знал исход заранее и намеренно двигался ему навстречу. Пока Чонгук следил за дорогой, плавно выкручивая руль, Юнги тяжело думал о том, что его ждало. Капюшон любимой толстовки успокаивающе лежал на его макушке, пока щека прижималась к холодной дверце. В потухших глазах горело лишь отражение города, пока сердце молило о смерти под давящими ребрами.       Юнги и на прощание не промолвил ни слова. Он тяжело ступал по асфальтированной дорожке, направляясь к одноэтажному дому. Лишь единственное окно, закрытое бежевой занавеской, подсвечивалось в темноте желтым светом. Чонгук не оторвал от него взгляд даже тогда, когда Юнги закрыл за собой низкую калитку и пошел по территории двора.       Чонгук тяжело выдохнул. С этого момента он начал ругать себя за то, что не настоял на разговоре. Не выяснил у Юнги то, что его беспокоило. Не помог ему. Не стал вмешиваться.       Чонгук закурил, не зная, что его ждало. В отличие от Юнги, он не смотрел в будущее, хоть и строил планы. Он хотел открыть приличный бар где-нибудь в центре. Он хотел забыть об алкоголиках, пропивающих деньги после работы. Да, это было выручкой бара, но какой ценой она оставалась в кассе. Дебоширы и агрессоры, вот кто больше всего захаживал в бар, доставшийся Чонгуку в наследство от бывшего хозяина. Он бы забрал с собой Юнги. Отдал бы ему на растерзание новый глянцевый пол. Новые столы и стулья. К Юнги бы больше никто не приставал из посетителей. Жизнь бы стала спокойной. Но планам характерно рушиться.       Не успел Чонгук выкурить несчастную сигарету, как откуда-то с улицы донесся визг, а следом приглушенная ругань:       — Где тебя носило? Непутевая ты скотина!       Чонгук мог бы поклясться, он никогда не слышал, чтобы Юнги визжал. Он не издал ни звука, когда в бар пробралась огромная крыса. Он не издал ни звука, когда видел тараканов и прочих противных насекомых. Он был громким только, когда клиенты в споре с ним переходили на крик. Сигарета слабо повисла в губах, расчерчивая пространство вялым дымом, пока округленные глаза наблюдали за происходящим в чужом дворе.       — Падаль! Шлюха! — мужчина осыпал оскорблениями худого несчастного человечка, который мог закрыться в себе по щелчку пальцев.       Юнги вытолкали из дома, грубо столкнув со ступенек крыльца. Он упал на землю, наверняка содрав кожу на ладонях и коленях.       — Где ты вечно шляешься? — под остервенелый крик его пнули в живот. Безжалостно. Так, что потерянный парнишка завалился на бок, сжимаясь в клубок, будто кот, предчувствующий наступление холодов.       Позже Чонгук понял, холода наступили слишком быстро.       Юнги не издавал ни звука. Он не плакал, не умолял прекратить. Он давно смирился.       — Ты позоришь меня перед соседями! Мне приходится орать на тебя в такой поздний час! Ты не оставляешь мне выбора, выебанная сучья подстилка! — мужчина пытался донести до Юнги свои манипуляции, склонившись над ним. Он несдержанно бил его ладонью по голове, пытаясь привлечь внимание сына. Не добившись этого, он вновь запахивался ногой и пинал. А сам еле удерживал равновесие, разморенный алкоголем.       Чонгук выкинул недокуренную сигарету. Скрипнула калитка, привлекая внимание.       — А ты еще что за хер? — неприятный мужчина в засаленной майке выпрямился. Его лицо изуродовала кривая ухмылка ярости и отвращения. — Пиздуй куда шел, мы сами тут разберемся.       Стук ботинок глухо доносился до сознания Юнги. Он закрылся в своей голове еще с того момента, как его грубо вышвырнули на асфальтированную дорожку. В моменте он старался ничего не чувствовать, эфемерно приглушать боль, ничего не слышать. До него долго доходило, что Чонгук вмешался. Ему захотелось кричать, чтобы Чонгук не ввязывался в это, чтобы Чонгук ушел и не видел этого, чтобы Чонгук забыл и никогда не вспоминал. Юнги не хотел, чтобы его жалели и помогали. Юнги боялся за чужие жизни и не жалел себя. Юнги боялся отца до оцепенения и сжатого желудка. Юнги боялся всю свою жизнь.       Но Чонгук и не намеревался отступать:       — Уважаемый, — нагло обратился он к главному семьи Мин. — Вы перешли черту.       — Чего? — лишь успел вымолвить отец, когда раздался глухой хлопок кожи о кожу.       Чонгук повалил его на землю мощным ударом в челюсть. Опьяненные ноги, наконец, предали его, выставив в слабую позицию перед противником. Холодная земля приняла грязнулю в свои объятия, а звезды от удара выстроились перед глазами, запутывая в пространстве пропитанный спиртом мозг. Мужчине отплатили его же монетой. Чонгук осыпал его ударами кулаком в лицо, раздирая свои костяшки и разбивая неприятное лицо синяками и потеками крови. Чонгук осыпал его пинками в живот, пока с неприятных губ слетали кашель, плевки и глухие ругательства. Чонгук отыгрывался на нем точно так же, как он делал это с Юнги. Чонгук испытывал к нему отвращение, презрение и злость. После он почувствовал ненависть к этому человеку, к этому монстру.       Осознание происходящего вернулось к Юнги вместе с тем, как до его ушей долетали глухие удары, звеня в отголосках мыслей. Он приподнялся и ощутил острую боль в ребрах. Он ощутил все удары, которые пришли к нему чуть ранее. Он ощутил всю ту боль, что оставил отец на его теле. Синяки на боках горели, взвывая от несправедливости жизни. Юнги зажмурил глаза до разноцветных кругов, переполняясь желанием исчезнуть. Но Чонгук не позволил ему сделать это сейчас. У Чонгука болело сердце от осознания, что происходило с Юнги после того, как он покидал стены бара. От осознания, кто оставлял синяки на его теле. От осознания, кто испортил ему жизнь. У Чонгука не складывалось в голове, как родной отец поступал так с сыном. Чонгук этого не понимал.       Посему, оставив ответ на засаленном теле в виде синяком и ссадин, Чонгук повел Юнги обратно к машине. Он бы ни за что не оставил Юнги с этим один на один. И Чонгук заметил, Юнги пытался скрыть, что ему больно. Юнги пытался скрыть свои чувства вновь и вновь даже после того, как Чонгук увидел все своими глазами. Такова была еще одна привычка Юнги.       Чонгук был рад, что его костяшки горели от шипучей боли. Чонгук был рад, что увез Юнги и оставил мерзотного мужчину лежать на земле. Он ни о чем не жалел и вел машину, давая Юнги придти в себя на соседнем сиденье. Он ощущал, как Юнги трясло. Он ощущал, какую боль испытывал Юнги, пытаясь скрыть ее. Чонгук не смел его трогать в этот момент, и поэтому молчал, внутренне переживая за его состояние.       Юнги склонил голову, ощущая лихорадку по всему телу. У него болели не только синяки, у него болела душа. Ему было невыносимо существовать, жить, дышать. Он хотел перестать чувствовать что-либо, но вместо этого ощущал этот мир острее, чем остальные. Его желание возымело совершенно другой эффект. Ему было нечем дышать. А сдавливающие ребра трещали от каждого удара сердца. Треск этот бил по желудку, скручивая его в небывалой жестокости. И Юнги не сдержался, – всхлипнул. Ему хотелось кричать, но, как всегда, вместо этого он сдерживал себя. Не давал ужасающему крику вырваться из груди. Он не хотел напугать Чонгука своей болью. Но боль эта была сильнее его принципов.       От нескончаемой душевной агонии пальцы полезли в темные пушистые пряди. Они стянули неровно-отстриженные волосы, причиняя телу физическую боль. Крик не вырывался из горла. Он раздирал грудь на мелкие кусочки, заставляя давиться своими слезами. Он оставлял легкие в виде лохмотьев, что повисли на израненных ребрах. Юнги трясло, и он больше был не в силах это сдерживать. Он больше не противостоял необъятной боли, раздирая кожу головы ногтями. Он привалился к дверце машины, пытаясь ухватить воздух в легкие, но истерзанные лохмотья больше не были способны наполнить его кислородом. Вместо этого они сводили желудок, скручивая его до необъяснимых размеров.       Чонгуку стало больно вместе с ним. Ему было невыносимо слушать скрежет зубов и приглушенные всхлипы. Он остановился на пустеющей парковке торгового центра и заглушил мотор. Он не знал, как именно может оказать помощь, если трогать Юнги категорически нельзя. Но все равно вышел из машины и открыл дверь с его стороны, пустив в салон свежий воздух.       Юнги задохнулся от легкого порыва ветра. Из его груди вырвался приглушенный вскрик. Органы свело, и он согнулся пополам, не успевая вытирать слезы рукавами толстовки. Он ощутил, что Чонгук присел рядом на корточки. Он ощутил его присутствие, но утихомирить свою душу у него не получалось. Юнги просто доверился, приоткрыв Чонгуку дверь в свой мир. В мир, где чуть ли не каждый день он проходил через испытания силы воли.       Невольно из Чонгука вырвался сочувственный вздох. Предлагать Юнги воду в такой момент явно не лучшее решение. Только он задумался, что мог бы утешить его по-другому, как Юнги первый нарушил тишину. Их привычную тишину.       — Он пропивал все деньги, — прозвучал тихий крик в тишине парковки. Голос Юнги звучал надрывно. — Не было даже хлеба, пока я не пошел работать. Он избивал меня за то, что я долго не появлялся дома. За то, что я пропадал на работе. За то, что в доме не было еды. Я пытался прятать деньги. Я пытался бороться с ним. Я пытался…       Он задыхался, но пересиливал себя, дабы произнести последние слова. Чонгук понял это только спустя время. Юнги открылся ему, чтобы попрощаться. Открыл Чонгуку глаза, чтобы после он понял, почему Юнги покинул этот мир по собственному желанию.       — Он забрал все, — Юнги скрывал свое лицо капюшоном, и было понятно, что он плакал только по тому, как дрожал его голос, как надрывно он всхлипывал и как с трудом он произносил слова. — Он думал, что я продавал свое тело. Он думал…       И Чонгук понял, перед ним отвратительно сломленный человек. Родной отец раздирал его на кусочки изо дня в день. Издевался над ним, как только мог. У Юнги не было детства и не было юности. Он родился взрослым, чтобы не умереть от голода. И ради чего?       Чонгук мягко взял его за руку, и цепкие пальцы Юнги схватились за него, как за спасательный круг. Он тонул, и пытался удержаться на плаву из последних сил.       — Он забрал маму. Убил ее и закопал во дворе, — неожиданное признание прозвучало, как гром среди ясного неба.       Непогода титана сыграла по своим правилам, вновь застав Чонгука врасплох. Он не заметил, как по щеке скатилась горькая слеза.       — Ты писал заявление в полицию? — аккуратный вопрос прозвучал тихо, будто его не хотели озвучивать.       — Я боялся его, — истеричный ответ захлебнулся в слезах. — Он запугал меня. Говорил, что закопает рядом с ней. Я не мог никому сказать, — истошный всхлип Юнги пробрался Чонгуку в самое сердце, оставив неизлечимую рану. — Я не мог, — судорожно завыл он.       — А соседи? Они не видели, что у вас происходило?       — Людям все равно. Их заботит только собственная жизнь. Никто не хочет вмешиваться, — Юнги зажмурился, вдыхая воздух рваными кусками.       Чонгук больно выдохнул. Он решился стянуть капюшон с макушки Юнги, открыв вид на заплаканное бледное лицо. Ему не позволили, но он взял это лицо в свои теплые ладони. Прикоснулся к недозволенному. Округлые щеки подмялись под его пальцами, а покрасневшие темные глаза устремились на его лицо. Чонгук с неожиданной для себя нежностью стер с его щек все соленые дорожки, но на их место скатились новые.       — Теперь я намного ближе к тебе.       Но тогда Чонгук не понимал, что было уже поздно.       Его слова не откликнулись в Юнги. Его голова была наполнена мыслями об усталости и мольбами о смерти. Его голова изнывала от боли, а пульс безжалостно стучал в виски. Он не хотел жить так дальше. Он не видел в Чонгуке опору. Он не рассчитывал на него положиться. Он не хотел от кого-то зависеть. Он не видел в будущем себя. Он не просил о помощи.       Он промолчал, вновь оставив Чонгука без ответа.       Юнги привычно пережил нервный срыв. Он отказался от посещения больницы на случай серьезных травм, а затем устало заснул в машине, пока Чонгук вез его в собственную квартиру. Чонгук думал лишь о том, что сделает на следующий день. И сколько бы времени не прошло, он никогда не жалел о совершенном решении.       Юнги остался у него ночевать, а следующий день начался непривычно для обоих. Чонгук с утра отвез Юнги в бар, а сам отсутствовал полдня. Плоды своего решения он собрал только после того, как вернулся на родную работу.       Юнги молчал. Он прятал свои опухшие глаза за темной челкой. Он вновь прятался от Чонгука, не обмениваясь с ним никакими репликами. Запас его слов исчерпался ночью во время открытий. Или, как Чонгук выяснил позже, он ими запасался, дабы продолжить впускать его в свой мир.       Чонгук хорошо помнил, в тот день он привез на обед любимую картошку Юнги с кусочками колбаски. Юнги сидел на любимом подоконнике. И что удивило больше всего, он был не в наушниках, а на фоне тихо заполнял пространство включенный телевизор.       — Как самочувствие? — Чонгук передал ему коробочку с обедом.       — Нормально, — прозвучал отточенный ответ.       — А если серьезно? — Чонгук уселся на рядом стоящий диван, наблюдая, как Юнги поморщил переносицу от запаха любимой еды.       — Легче, чем ночью, — «но исчезнуть все еще хочется».       И образовавшаяся тишина ввела их в привычную атмосферу. Юнги перебирал картошку вилкой, без аппетита смотря на нее. А Чонгук теперь понимал через что он проходил изо дня в день. Он понимал, почему вдруг любимая еда не лезла Юнги в горло. Он понимал, что Юнги тошнило от одного ее запаха. Он понимал, что Юнги проплакал всю ночь, а на утро у него свело желудок от стресса. Он понимал, каково это, когда выворачивались кишки от несуществующей массы, которая порывами выходила наружу, а на глазах образовывались слезы лишь от того, что раздирало горло. Он понимал, что от любого куска Юнги могло стошнить, но надеялся на лучшее и посему не оставил его без обеда.       В уютной тишине до ушей доносились лишь приглушенные реплики телеведущей новостей:       — Сегодня утром в полицию поступило заявление о закопанном во дворе частного дома трупе. Команда из детективов, криминалистов и офицеров сразу же выехала на предполагаемое место преступления, как только получила ордер. Сейчас мы выяснили, что наводка оказалась правдивой, — отрывок новостей привлек внимание Юнги.       И причастный к этому Чонгук уже знал, о чем шла речь.       — Сделай погромче, — попросил Юнги, разворачиваясь к телевизору.       Впервые одиноко висящий монитор привлек его внимание. А Чонгук выполнил просьбу, понимая, что полностью изменил чужую жизнь. Он вмешался, больше не желая делать вид, что это его не касалось. Он вмешался, не жалея об этом.       — На первый взгляд криминалисты предположили, что это труп женщины тридцати лет, захороненный около трех–четырех лет назад.       Подоконник под Юнги скрипнул, и Чонгук понял, что никогда не видел его настолько энергичным. Юнги спрыгнул с окна и молнией выскочил из бара, оставив колокольчик над дверью сумасшедше звенеть и покачиваться.       — В доме присутствовал мужчина, предполагаемый муж умершей. Его задержали и уже увезли в участок на допрос, — продолжила репортерша.       Чонгук понимал, больше его помощь не требовалась. Юнги убежал домой прощаться с матерью.              ₰              Прохладный ветер колко обдувал мокрые щеки. Слезы спадали со слипшихся ресниц, скатываясь к уголкам улыбающихся губ. Это была первая за последние годы и последняя улыбка Юнги.       Крыша чужого многоэтажного дома открывала вид на красивейший в жизни закат. Солнце размеренно скрывалось за горизонтом в виде высоких зданий с зеркальной облицовкой. Посмертные лучи ярко сверкали в их окнах, отражаясь миллионами кристаллов. Подсвеченные облака создавали кровавый рисунок на розовеющем небе. Юнги держал в голове последние воспоминания о маме, ее тлеющие на костях остатки мышц, которые медленно разгрызали черви, ее вонь, едко заполняющую легкие и скручивающую несчастный желудок. Он прощался и праздновал с ней. Он рыдал навзрыд, истерически смеясь. Он оскорблял отца, злорадствуя ему.       Это был самый лучший день в его жизни.       Молодой месяц, скрывающийся в облаках, улыбался вместе с ним. Порывы ветра свободно раздували легкие Юнги, помогая ему дышать.       Он вдохнул полной грудью, ощущая легкое головокружение. Поплывшее зрение одарило Юнги незабываемым чувством свободы. На его груди больше не было необъятного груза, сдавливающего ребра. Ему было хорошо. Он освободился от своих мук.       Легкость души заставила его набрать Чонгука. Слыша размеренные гудки, сердце подстроилось под такой же такт, нежно отстукивая в ребра.       — Как ты? — послышался голос Чонгука, не заставивший себя долго ждать.       — Прекрасно, — улыбка не сползла с искусанных в кровь губ. Улыбка окрашивала небо, подготавливая его к ночи.       Чонгук услышал в интонации эту улыбку. Впервые он чувствовал в тишине, что Юнги улыбался.       — Знаешь, закат был таким красивым. Я раньше не замечал этого, — продолжил Юнги, описывая то, что постепенно скрылось под звездами и темнеющей вуалью. — А сейчас… — было слышно, как он судорожно выдохнул, будто не мог в должной степени насладиться воздухом. — Звезды выстраивают мне путь.       — Путь куда, Юнги? — Чонгук обеспокоился, сжав пальцы на руле. Он насторожился, прислушиваясь к голосу, заглушенному городским шумом.       Юнги этот шум не замечал. Не замечал, как раздраженно гудят машины, как скрипят их колеса по асфальту, как вдалеке воет полицейская сирена. Он наслаждался своей легкостью, утопая всем телом в приятной неге.       — К закату.       — Скажи мне, где ты? Я приеду, заберу тебя.       — Не нужно, Чонгук. Я выбрал ветер. Я продал ему свою душу.       Чонгук не понимал, что Юнги хотел сказать. Он нервничал, боялся, что Юнги что-то с собой сделал. Сзади ему прогудели, поторапливая машину ехать дальше. И этот гудок отразился в теле Чонгука неприятным импульсом, пустившим мурашки предзнаменования.       — Живи, пожалуйста, живи, — взмолился он, а мотор зарычал, пустив машину дальше по оживленной дороге.       — Я впервые ощущаю что-то подобное, — умиротворенный смешок нервно отозвался в салоне, заполнив пространство Чонгука. — Мне так легко и свободно. Словами не передать, как я счастлив.       Чонгук понял, Юнги в этот момент прощался.       — Юнги, останься.       — Меня ждут звезды и прекраснейшие облака. Ты когда-нибудь задумывался, что облака похожи на сахарную вату? Интересно, какие они на вкус?       — Как вода? — предположил Чонгук, ощущая соленую жидкость на своих губах. Он плакал, оплакивая еще живого Юнги.       — Забавно, — чужая усмешка навсегда отпечаталась в памяти. — Спасибо, Чонгук.       Последние слова закончились рваными гудками, заполняющими сознание Чонгука. Он оцепенел, предчувствуя, что это означало обратный отчет до чего-то, что осталось в его жизни глубоким шрамом.       Юнги поднялся на парапет крыши, ощущая на себе все порывы ветра. Ветер подначивал, щекотя его изуродованные бока под широкой футболкой. Ветер забирался под толстовку, взмывая ее в воздух за спиной, будто крылья. Юнги парил, вытянув руки в стороны. Юнги настраивался на воздушные потоки. В его сверкающих глазах отражались звезды, а складки в уголках глаз сжались вместе под напором счастливой улыбки.       Юнги был свободен.       И Юнги без колебаний шагнул в пропасть, ощущая душу и тело в полной мере. Он ничего не весил, загнанный голодом и страхом. Он освободился, смотря на Смерть, как на величайшее спасение. Он полюбил эту жизнь в последние часы, и простился с ней в полете за считанные секунды.       По асфальту раздался скрипучий вой колес, останавливая машины одну за другой. Тело с глухим ударом приземлилось перед машиной Чонгука. И эта картинка осталась в его сознании на много лет.       Чонгука ударил шок. С размаху он впечатал в голову Чонгука осознание того, что это был Юнги. Нервозность пустила по костям изламывающие мурашки. Вывалившись из машины тяжелой субстанцией, Чонгук увидел разодранное жизнью щуплое тело, которое решилось шагнуть в неизвестность. Чонгук увидел родную толстовку, которую неизменно наблюдал в баре изо дня в день. Чонгук увидел бледное лицо, умиротворенно улыбающееся кровавыми губами.       Полицейская сирена, когда-то звенящая вдалеке, приближалась под возгласы прохожих и водителей. Жизнь двигалась дальше без Юнги, когда как Чонгук стоял в оцепенении, приросший ногами к асфальту. И так тяжелые ботинки налились необъяснимым весом.       И Чонгук понимал, если жизнь Юнги сложилась бы по-другому, у него было продолжение. Вместо того чтобы лежать изломленным трупом, он бы ссорился и любил. Он бы наслаждался небом в других условиях. Он бы катался на машине по пустеющей парковке. Он бы запускал фейерверки, окрашивая полотно неба собственными звездами. Он бы смеялся. Он бы напивался в хлам. Он бы курил, ощущая вседозволенность. Он бы заслушивал музыку до бесконечности. Он бы обклеил бар новыми плакатами. Он бы нарисовал на любимых окнах новые граффити. Он бы жил с Гиперионом.       И еще тысяча разных «он бы»…       Но вместо этого Юнги лежал в луже собственной крови, худой и улыбающийся.       Спустя годы Чонгук уже не помнил, спас его тогда или убил.       Рваные гудки телефона в тишине, глухой стук тела об асфальт и чувство вины стали его спутниками, заменив Юнги.       Был бы у этой истории другой исход, поступи он иначе?