camel синий.

У кого-то утро начинается с кофе, так принято говорить? Ну, а кто-то не может провести его без пары выкуренных в полной тишине сигарет. — Ещё раз попытаешься выкинуть мои сигареты и я выем твои легкие. Чтоб неповадно было, — без толики раздражения в речи, зато с тонной его во взгляде проговаривает брюнет, склоняясь над пепельницей; затягивается чуть ли не поломанной пополам сигаретой, а после с блаженным выдохом откидывает голову назад. Глаза цвета аметиста закатываются в сладком для зависимого привкусе. Благо, этот своевольный юноша хотя бы утрудил себя расположиться возле окна, так что большая часть противного дыма сразу же улетала куда-то в воздушное пространство и без того обкуренного и задымленного чем только можно города. Впрочем, это мало меняло ситуацию. — Твоё курево просто отвратительно, — почти что с шипением выпаливает Николай, складывая руки на груди. Студент буквально всем своим видом показывал, насколько сильно ему не нравится то, что делает партнер — и конечно, это не могло остаться незамеченным. Однако же Фёдор, равнодушно наблюдая, как его спутник с обидой скрещивает руки на груди и, подобно ребенку, надувает чуть румяные, расцелованные минутой ранее щеки, вместо раскаяния оказывается просто не в силах сдержать смешок, чем вызывает ещё большее негодования у обиженного. — А вот знаешь что... Не буду я тебя тогда больше целовать, все, не буду терпеть этого мерзейшего запаха! — звучало это настолько угрожающе, что Фёдор даже было на несколько секунд запнулся, широко распахивая цвета сумерек свои глаза. А после, все с тем же удивленным лицом и глазами по пять копеек затягивается ещё раз. — Как же? И даже без поцелуя перед работой оставишь? — наигранно грустно и виновато пробормотал тот, наконец туша столь ненавистную сигарету о бортик пепельницы, пихая ярко-синюю, почти что оказавшуюся выкинутой в окно, пачку поглубже в карман и медленно, самыми мельчайшими шажками начав приближаться к своему белобрысому чуду. И конечно же, чудо это не было столь слепо, чтобы не заметить планируемую на него коварнейшую западню. — И даже перед работой, ещё не хватало, чтобы ты мои только что вымытые волосы этой табачной вонью прокурил! — а он и правда был ещё с полотенцем на плечах, столь недавно они были вымыты. Отливающие платиной и молоком прядки, неряшливо завившиеся, мягко обволакивали своей белизной загорелые плечи и спускались ниже, дальше по спине, по проступающим ровной грядой позвонкам, по лопаткам. Что же, зрелище правда было завораживающим. Секундой позже Николай, раскусивший коварные намерения курильщика ( а именно так он про себя и называл Достоевского, что так бесцеремонно иногда выдыхал колечки злосчастного дыма ему прямо в лицо, тихо смеясь и по-глупому, по-детски улыбаясь; особенно после пары баночек светлого, в такие моменты его этот процесс почему-то особенно забавлял. А Коля... Ну а что Коля? Он возмущался, противился, ну и смотрел изредка с особой нежностью на эти узкие, бледноватые и словно обескровленные губы напротив. На то, как они раз за разом обвивают бумагу сигареты. Но целовать не лез, не дай бог — он сразу бы начал кашлять и театрально изображать удушье от столь омерзительного ему запаха. Ну, а полюбоваться, представляя, где окажутся эти губы чуточку позже все равно ведь не грех, разве не так? Тем более, когда полюбоваться можно на подобное произведение человеческой красоты. Но вернемся же к нашей основной линии. ), он стал медленно, подобно нападавшему, передвигаться назад: почти что на цыпочках, в обороне от надвигающейся дымчатой угрозы чуть выставляя руки перед собой. — Куда же ты бежишь, Коленька? — в жесте, который должен был казаться жутким, двигает тот попеременно тощими пальцами, старательно пытаясь не засмеяться. Он передвигается на босых ногах почти что бесшумно: домашние тапочки были оставлены где-то в спальне, незамеченные за порывом утренних страстей, в связи с чем теперь приходилось морозить ступни о холодный ламинат. — А вот нечего мне тут, сказал, что не буду, значит и не подходи!! — все так же театрально и очень умело, Николай, ходивший когда-то в драматический кружок и теперь изображающий со всей живостью беззащитную жертву, самым правдоподобным образом обрушается на удачно подвернувшийся диван, одной рукой прикрывая испещренное солнышками-веснушками лицо, а другую прижимая к объятой домашней пижамой груди. — Ты ведь прекра-а-асно знаешь, что я все равно подойду, — тихо шепчет брюнет, каким-то немыслимым образом в пару шагов оказавшийся подле юноши и уже внаглую забравшийся холодными ладонями под ткань рубашки, нарочно задевая кончиками острых пальцев проступающие на чужом теле ребра и тем самым вызывая совершенно безудержный взрыв смеха. — Фёдор Михайлович, вы что себе позволяете!! — уже перестав играть, во весь голос заливается Гоголь, безуспешно пытаясь поймать на своем теле чужие руки: но последние все же оставались слишком юркими и потому попыткам так и не поддались, продолжая бесстыже бегать по уже покрасневшей от притока крови коже. И внезапно, среди общего смеха, Коленька не выдерживает: тянет любимого ближе, роняет его прямо на диван, на себя. А после, совершенно уже забывшись, прямо таки хватает несчастного за шкирку, сжимая меж пальцев воронено-черные короткие прядки на затылке и нарочно слишком резко сталкивая его губы со своими, оттого вызывая невероятно чувственный вздох с последовавшим после от учиненного дискомфорта шипением. Достоевский явно недоволен такой грубостью, мальчишка это понимал. Но как же Гоголь любил этот недовольный взгляд во время поцелуев, одно загляденье: особенно когда тот в отместку начинает слишком уж агрессивно чуть не насиловать чужую ротовую полость, по ощущениям так и норовя проскользнуть теплым языком в самую глотку. И все же вскоре и Фёдор притихает, бессознательно нежно сминая ярко-коралловые, припухшие губы и, кажется, совершенно забывая при этом дышать. Ещё сильнее об этой необходимости заставляют забыть касания, расползшиеся неясным теплым пятном где-то в районе его шеи, в районе бедер, а может даже и на пояснице — наверняка он не знал, да и не хотел знать. Просто млел в чужих руках, ненароком теряя всякую бдительность, а вместе с ней и мироощущение. Момент растягивается на несколько минут и доходит до полнейшей отключки от внешнего мира: сейчас существовали только эти руки, эти губы и дай бог, если он ещё помнил, что сидит прямо сейчас на чьих-то коленях. Перерыв сделать нехотя приходится, особенно заметив краем глаза время на кухонных часах; отчего он наконец таки отлипает от чужого лица и... Вновь встречает напротив категорически чем-то недовольную физиономию. А дальше все, как в тумане, в том числе и резко вставший перед глазами силуэт, и прилетевшая в лицо подушка противно-фиолетового цвета. — Фу, какой же ты прокуренный, как дедовский халат пахнешь, ей богу! — рычит возмущенно белобрысый, толкая с себя Достоевского и почти что роняя его на пол: но жертва обстоятельств вовремя цепляется за подлокотник и подтягивается, чем вызывает удивленный взгляд студента и, если задуматься, самого себя. Кто мог знать, что он умеет так быстро реагировать? Вот и он не знал. — Сам же полез за поцелуем, какие ко мне претензии! — в том же тоне выкрикивает Фёдор с видом крайнего несогласия, и вдруг — улыбается, одними уголками губ. И Гоголь прекрасно знает, что такая улыбка не приведет абсолютно ни к чему хорошему — только вот дернуться не успевает. Помедлив едва ли больше секунды, брюнет с рвением припадает к почти сияющей белизне нетронутой шеи, выбивая из её владельца нечленораздельный полустон, полувздох и какие-то столь же нечленораздельные ругательства. На молочной коже вовсю цветут лепестками все новые поцелуи и следы; Фёдор прекрасно знал о том, в какое состояние может повергнуть его чудо такие действа, и нагло тем пользовался. Впрочем, не то, чтобы расплавившийся и прилипший к дивану Коля был сильно этому против — кажется, он вообще теперь не сопротивлялся абсолютно ничему. Ещё спустя несколько влажных пятен на шее силы держать себя в руках вдруг куда-то мгновенно испаряются, отчего оба, спустя н-ное количество минут, обнаруживают себя уже попросту лежащими друг на друге, запыхавшимися и красными до невозможного. И до невозможного счастливыми. Ну, и чутка опоздавшими по делам. — Ну ты и тварь, Феденька. — он быстро вскакивает с дивана, наконец-то спихивая с себя особенно прилипчивого этим утром курильщика, на что последний кстати издает категорически недовольные звуки — но так и остается лежать навзничь, не предпринимая больше попыток опять помучать своё опаздывающее на учебу чудо. — Всегда ей был. — развалившись, подобно довольному коту, мурлычет тот вполголоса, с нескрываемым удовольствием наблюдая за мельтешащим туда-сюда Яновским. А тот, в свою очередь, издает издевательский смешок. — И как меня только угораздило в придурка вроде тебя влюбиться, подумать только... Скажи честно, это какой-то приворот? — Я тоже тебя люблю, но все таки не понимаю, отчего ты так ненавидишь запах сигарет, — за это он ловит болезненный щелбан по лбу, и в общем-то, весьма заслуженно. Что же, по крайней мере он все-таки получил свой заветный поцелуй перед работой, а значит, миссию можно считать завершенной успешно.