Вытесняя пустоту

***

Время здесь проносится гораздо быстрее, чем он мог себе представить. Пробуждения будто ненастоящие, подделанные циферблатами электронных часов и протяжным воем таймера над головой. Провалы в сон — единственный повод для иллюзорного бегства за границы нумерованных секций их жилых блоков, напоминающих тюремные камеры, утыканные кодовыми дверями, всевидящим CCTV и огромными телеэкранами, с которых ежедневно и ежечасно проповедует дрыщавый обмудок с ярко выраженным старческим маразмом. Нет, это же правда бред какой-то. Полнейший сюр, достойный обсуждения комиссией по правам человека, ведь такого узаконенного рабства просто не должно существовать в реальности. Но вот оно. Есть. Вопреки нормам международного права берёт и существует. Оно едкое, осязаемое физически: спиной на койке, стопами на ледяной плитке душевых, руками в мокрых волосах, сквозь эластичную ткань единой на всех униформы, когда локти пропахивают жёсткую пластмассовую траву. Ощущаемое обонянием: на скрипучих стульях в стерильной столовой, в душных камерах с кучей таких же камикадзе, живущих под девизом всё или ничего, в пропахших потом и сыростью раздевалках. Страшно пускать корни здесь, обрекая себя на арестантство на добровольной основе. Ещё более страшна́ сама суть всего добровольного, ведь каждый из ныне присутствующих тут ранее прочитал контракт на участие и шлёпнул на него свою подпись, загнав себя в кабалу из повторяющихся действий. Кажется, какой-то отбитый чувак с ирокезом размахивал пистолетом над головой и орал, что повторение одного и того же действия раз за разом подразумевает всю суть безумия. Но Блю Лок в своей софитовой обёртке тем и ужасен, что даже безумие у него своё. Цикличное в квадрате, или в кубе, или вообще в бесконечной степени. Позволить себе стать частью этой грёбаной ленты Мёбиуса равносильно клинической смерти, а Чигири хочет выжить, хочет выбраться отсюда прежним вне зависимости от исхода, хочет спасти не тело — костям и суставам уже отведён некий ограниченный срок, — но хотя бы душу. Её тепло под рёбрами — самое ценное, что можно сберечь в безграничном холоде этих железобетонных коридоров, потому что Чигири уже неоднократно видел опустошенные лица тех, кто лишался нематериального обогрева. Но он верит, что сам не такой. Он обещал Кунигами стиснуть зубы покрепче и ждать, что бы там ни случилось в процессе разгона. Фактическая проблема Чигири заключается в том, что случилось слишком много всего непонятного, сложного для восприятия, зашифрованного за глухой стеной, поглощающей его собственный голос вне зависимости от числа децибел. После нескольких неудачных попыток докричаться сквозь застывший камень Чигири понимает бесплодность своих действий и прекращает звать, но всё равно остаётся рядом. Косится на обтянутые эластаном трапециевидные мышцы, пока Исаги улыбается во все тридцать два, в очередной раз пытаясь инициировать задушевный разговор. Чигири не вникает в его суть — Чигири смотрит на блестящие дорожки пота по чужой шее и старательно вслушивается в каждый посторонний шорох с другой стороны — стороны Кунигами, закрывшегося ото всех в бронированный панцирь. Там всё ещё тихо. По-чёрному тихо, слишком больно и пугающе, поэтому видение ситуации в голове Чигири вынужденно строится на том, что всё материальное, вплоть до ногтей и посечённых жёсткой водой кончиков волос, должно пребывать в состоянии рукотворного анабиоза ровно двадцать четыре часа в сутки. Так будет проще дождаться. Глаза считают разноцветные макушки, знакомых подопытных крыс в их рядах всё меньше, паузы между новыми раундами гонки навылет всё короче, и если бы у Чигири сейчас спросили, на что похожа внутренняя кухня Блю Лока, то он бы непременно сравнил её с алгоритмом «Беги или умри»: участники с готовностью прыгают в переплёты матчей и отборочных туров, тасуются между собой в надежде выиграть, сбивают с ног тех, кто замешкался на секунду дольше положенного, а после, когда табло высвечивает итоговый результат, корчатся в звериных оскалах перед дрожащими телами проигравших. Ключевое отличие беготни по крытому стадиону от прыжков на проезжую часть скоростного шоссе кроется в том, что сам заводила игры никогда не участвует — лишь снимает на камеру, гребёт бабло и цинично глумится над теми, кого впечатывают мордой в пол. Привязанность — удел проигравших, а все проигравшие рано или поздно будут забыты — гласит безумная улыбка Эго. Чигири, глядящий в его пиксельные глаза сквозь жидкокристаллический дисплей, с завидным упрямством отказывается забывать. К тому же, в его долгосрочной памяти — на всякий случай, если кто-нибудь попробует нажать кнопку рестарта, — есть отдельная потайная ячейка для двух проблесковых маячков вокруг зрачков Кунигами, его пышных рыжих волос, широкой тёплой груди и крепких жилистых рук, помогавших обрабатывать ноющее колено. Это из-за погоды, приговаривал он. Всё будет нормально, у меня сестра тоже плохо реагирует на эту штуку, добавлял он, распуская эластичный бинт. Между ними двумя не было ничего из того, что можно было бы обозначить шаблонной телесной близостью — было что-то более существенное, неосязаемое, но такое реальное, что Чигири, бережно хранящему каждый кадр из этой части прошлого, совершенно наплевать на идеологические доктрины Джинпачи Эго. Их невозможно оспорить под мерцанием красных точек прицелов поворотных видеокамер, и Чигири снова плевать — теперь на отсутствие свободы слова, — ведь в Блю Локе всё ещё есть места, где влияние настоебавших цифровых ретрансляторов сведено к минимуму. Ничего страшного, что в квадратуру этих укромных уголков входят только душевые, раздевалки и тесные каморки, отчего-то считающиеся комфортабельными спальнями. Для Чигири этих мизерных площадей будет более чем достаточно. До отбоя остаётся около получаса, по секциям пусто, и он, воспользовавшись этой временной заминкой, тайком проникает в чужое крыло. Проходит сквозь редкие слепые зоны в коридорах, отчаянно вспоминая, куда свернуть, и спустя несколько минут оседает приведением на лавке в неосвещённой раздевалке. По тренировочному залу, виднеющемуся в дверном проёме, разносится лишь оглушительный звон высоковольтных проводов. Большие кондиционеры, вмонтированные в панельные вершины стен, вторят разряженным электронам, всасывая в себя нагретый люминесцентными лампами воздух. Чигири упирается ладонями в край скамьи. Вслушивается в синхронный гул. Мельком думает о том, что он, вообще-то, совсем не против, чтобы лопасти погнули вентшахту и забрали его — быть может, тогда он окажется на свободе без клейма проигравшего и костыля под подмышкой, — но на границе света и тени появляется знакомая фигура, и желание сбежать отсюда рассыпается свинцовой тяжестью в грудной клетке. Тело интуитивно отрывается от опоры, ноги становятся ватными. — Не светись в дверях, проходи дальше, — шикает Чигири, опережая ход собственных мыслей. Силуэт в проходе было отшатывается назад, но всё же переступает порожек и покорно замирает. — Чигири, — безошибочно определяет охрипший голос. Рассекреченный гость согласно кивает, опасаясь ляпнуть что-нибудь лишнее, что-нибудь такое разрушительное, что непременно спугнёт его и тем самым пустит все хлипкие планы под откос. Пальцы стелятся обездвиженными плетьми на толстой ткани пижамных брюк, позвоночник распрямляется под давлением внутреннего стержня, заставившего положить хер на возможные риски и запрыгнуть сюда чёртовым лазутчиком из какого-нибудь фильма про шпионов. Спасти рядового Райана на японский манер? Должно быть смешно, но нет — речь не об актёрах с голливудскими наградами в заднице, а о Кунигами. Он стал таким сложным. Закрытым ото всех. Диким, словно затравленный дрессировщиком зверь, и прутья его тесной клетки хочется ломать всеми подручными средствами — хоть голыми руками, хоть зубами, не замечая того, как смещаются ногтевые пластины, а кровь наполняет рот. К горлу подступает тошнота, Чигири покрепче сжимает челюсти. Чуть прищуренные глаза исключительно медленно и осторожно изучают угловатые, крепко сбитые плечи Кунигами, грубую линию скул, широкую шею и растрёпанную кромку рыжих волос, которые ещё декаду назад доверчиво щекотали под кадыком. Ты такой тёплый, говорил. Мне спокойнее рядом с тобой, говорил. В животе без какого-либо разрешения принимается колыхаться совершенно ненужная сейчас истома. Чигири передёргивает. Он сглатывает это ненавистное чувство пониже — чтобы не тянуло когтистые лапы к горлу — и, перехватив край собственной толстовки, тихонько выдыхает сквозь зубы. Оголтелые гормоны. Хватит вставлять палки в мясо. Хватит подчинять. Хватит, пожалуйста. Перестаньте. — …Я пришёл поговорить с тобой, — как можно более нейтрально уведомляет Чигири, стараясь не фокусироваться на том, что каждая буква с садистским удовольствием прорезает гортань. Фигура в дверном проёме небрежно фыркает и клонит голову набок. Слишком механически для того, у кого была настолько широкая душа — что запросто получалось забыться, подставляясь под касания заботливых рук, — но весьма и весьма достойно для плода культивирования образцового эгоиста. — Может, отвалишь уже со своими проповедями? Неуместный вопрос — проповедуют здесь другие, причём с заметным сектантским уклоном. Чигири красноречиво дёргает щекой, выражая отказ. Кунигами замечает этот жест и шумно вздыхает. — Просил же прекратить лезть ко мне, — говорит. Отголоски обезличенных интонаций загоняют в тупик. Сердебиение ускоряется, сопротивляясь наступающему отчаянию, Чигири обещает себе выдержать ещё с десяток метафорических выстрелов в грудь, и за лобными долями что-то доказательно щёлкает. — Да поебать мне на эту просьбу, — вскидывается он, делая несдержанный шаг вперёд. Кулаки зудят и чешутся — ткнуть бы эту тушу пальцем со всей силы. Навалиться бы сверху и раздать пару отрезвляющих затрещин, чтобы перестал нести один и тот же бред, будто заведённая кукла. Пока Чигири накаляет себя, Кунигами утомлённо потирает шею, не сдвигаясь с мёртвой точки на расстоянии вытянутой руки. — Принцессам не пристало ругаться, забыл? — скрипит его голос. Пальцы отрешённо крутят резинку на толстовке. Чигири ведёт шеей в сторону и раздражённо цокает. Враньё сплошное — и принцессы, и горошины, и весь этот базис детских сказок в целом. — Героям не пристало корчить из себя антагонистов, — решительно контратакует он, упираясь зрачками в чужое непроницаемое лицо. — Начнём с того, что это явно не твоё дело, — глухо бросает Кунигами, подпирая боком стену. Чигири замирает, точно приколоченный к полу. Он не привык опускать руки, но сейчас всё его естество сжимается до состояния хромой кошки, на которую несётся многотонная пропагандистская машина. Чёртов Джинпачи Эго со своим третьесортным маскарадом эгоистов и блядской алхимией, превращающей людей в жалкое подобие Франкенштейна. Добился же своего, сумасшедший ублюдок. Высшие психические центры расшатываются до кондиции натянутой пружины. Пол то ли ломается, то ли не выдерживает трения с подошвами и вскипает, стены экранируют резкий скрип резины о бетон, фокус пространства сокращается до примитивных звуков сердцебиения и тока крови в тоннелях под кожей, но глухой удар чужого тела о жёсткий бетон — едва ли не последнее, что хотелось бы расслышать сквозь них сейчас. — Да очнись ты наконец! — рычит Чигири в чужие ключицы, встряхивая Кунигами за грудки. Этот выпад не облегчает тяжесть под кожей. Не отбрасывает подальше от точки кипения. Не вызывает ровным счётом никакой реакции Кунигами. Его сильные руки не пытаются взять в захват и вывернуть суставы до характерного хруста, голова мотыляется на шее точно насильно пришитая, а Чигири обессиленно скрежещет на весь этот дивный новый мир зубами. Разнести бы сраный карцер-переросток в труху и вытащить из-под обломоков уже нормального Кунигами, прежнего, привычного, родно… — Отпусти уже, хватит, — не то приказывает, не то просит он, внезапно перехватывая запястья своими руками. Их предельная мягкость — скорее подсознательная, нежели напускная, — на контрасте с физической чёрствостью и жёсткими мозолями на подушечках ладоней ощущается даже сквозь рукав. Чигири впитывает чужое тепло кожей, ещё одно прикосновение — более ультимативное и цепкое, — выжигает красные пятна на шее и щёках. Организм реагирует системно, о рёбра шлёпается оборвавшее артерии сердце, стекает в брюшину прямо под мышцами пресса и взрывается там ебучей суперновой. — Принцесса, не стоит доводить до крайностей, — с неприкрытой угрозой шелестит Кунигами, склоняясь над ухом. — Я же правда могу сделать больно. Онемевшие фаланги обливаются потом, чужое мерное дыхание оседает влагой в разрезе между челюстью и шеей, волоски на загривке поднимаются против воли и расходятся мурашками вниз по бёдрам. По-неправильному хорошо, если вдаваться в подробности их нынешних взаимоотношений, и Чигири, попавший в западню из своих разнополярных эмоций, не придумывает ничего лучше, чем намотать ткань чужой тренировочной униформы на кулак и дёрнуть её на себя до треска. Мудак. Чёртов мудак. Вернись. Под нижним веком скапливается жгучий песок, ресницы смаргивают его к чёртовой матери и толкают дрожащий взгляд к знакомому лицу. Кунигами под гнётом холодных теней совершенно непроницаем. На границах его скул посмертной маской отпечатано равнодушие — даже померкшие радужки в этих некогда ясных глазах обретают оттенок застарелой ржавчины. Хочется счистить её разъедающей лёгкие кислотой, но Кунигами наклоняется чуть ниже, будто намекает посмотреть ещё, окунуться в его персональный конец света, в выжженную пожарами землю, в разломы на месте полей и рек, а Чигири видит совсем не их. Чигири видит расширенные пятаки зрачков, доходящих до нитей лопнувших капилляров, замечает слабое движение кадыка на широкой шее, и растерянно мажет взглядом по тонким губам напротив. Истома в паху скручивает мышцы ещё основательнее, и поддаться этому чувству сейчас означает всё испортить, но в принципе… Куда ещё хуже? — Отпустить просишь? — вполголоса чеканит Чигири, почти сталкиваясь с Кунигами носами. — Да пошёл ты на хер со своими предупреждениями, — взрыкивает он за секунду до того, как рвануть шеей вперёд и задохнуться в сухости чужого рта. Губы Кунигами неожиданно мягкие, отдают солью и какими-то химозными коктейлями. Чигири сминает обе сразу, сминает жёстко, со слюной в уголках рта, с несвойственной для себя жадностью. Тонкие пальцы тянутся к жилистой шее, забираются назад, к затылку, и давят без какой-либо надежды на ответ — скорее ради иллюзии контроля, — ведь этот порыв не похож на нормальный поцелуй — больше на попытку реанимировать то, что стремительно угасает в этих блядских тренировочных залах. Чёртов Блю Лок, провались он сквозь землю вместе со всеми его обитателями. Кровь мечется между напряжённым членом и скулами, язык смело проскальзывает по верхней губе, безмолвно прося разжать челюсти, и Кунигами, точно покорная цепная псина, с гортанным мычанием пропускает дальше. Кулаки царапает натянутая ткань его униформы, чужая хватка на предплечьях усиливается всего на мгновение, доходит до необузданной, сомневающейся дрожи на подушечках пальцев, но после исчезает вовсе. Исчезает для того, чтобы появиться на талии, прожать сквозь топорную ткань пижамы и потянуть вперёд, ещё ближе, почти впритирку, почти достаточно для того, чтобы показать всего себя, упереться коленом между чужих массивных бёдер и разорвать этот замкнутый круг. Безумие какое-то, думает Чигири, стирая влагу с чужого лица горяченной щекой. Почему именно Кунигами забросили в эту гонку на выживание? Почему именно Кунигами разодрали на куски и перешили заново? И главное — почему он позволил сделать с собой такое? Ради победы? Да нахуй такую победу. Смешанные чувства жрут Чигири изнутри, отчаянно решетят за рёбрами и между ними. Промеж лопаток проступает пот, флис противно задевает кожу, но лёгкий сквозняк на пояснице даёт понять, что сейчас станет лучше, ведь Кунигами уже пробирается под одежду и хватается за оголённый торс. Чёрт побери, как приятно. Чигири пробирает до болезненной пульсации внизу, Чигири жмурится ещё сильнее и всасывает носом воздух — в нём прослеживается страх остаться позади, кислый пот и хвоя, — а затем слабо кусает Кунигами за нижнюю губу, вбирает её в рот и немного посасывает, потому что его запах бьёт по мозгам похлеще выброса гормонов перед матчем. Толстые пальцы мнут кожу чуть сильнее прежнего, и Чигири кусает снова, потому что стыдно, стрёмно и мокро в оплёте мощных жилистых рук, судорожно сжимающих его бока под разным углом и с разной амплитудой. В уши проникает шумное сопение и неживой вой проводов, Чигири не до конца понимает, к чему это приведет, но всё равно втягивает в себя чужой язык и прокатывает по нему тихий стон. Услышь, пожалуйста. Хотя бы что-нибудь услышь. Кунигами заметно вздрагивает, поднимаясь ладонями вдоль торса, плавит шершавыми руками везде, докуда дотягивается, срывается вниз и мнёт ягодицы Чигири, подхватывая их поочередно, а затем поддаётся — ломается, вытесняя весь оставшийся воздух между телами, и порывисто толкается гладким языком глубже. Целует торопливо, облизывает изнутри, словно он тоже сходит с ума, словно его время на исходе, словно мир вокруг рушится, словно сердце вот-вот разворотит его грудину и зальёт кровью пол, но Чигири, сминающий мягкий рыжий волос в кулаке, никогда не отпустит Кунигами туда, куда он заранее собрался. Ни за что, вашу мать. Если дать слабину, то это проклятое самим богом место непременно размолотит их обоих в клочья, думает Чигири, прерывая поцелуй для того, чтобы провести приоткрытым ртом по тонкому пушку на чужом подбородке и спуститься к шее. На плече тяжелеет, в ключицу упирается чужой лоб, и Чигири не собирается поменять положение, чтобы увидеть выражение лица Кунигами сейчас — он элементарно не хочет видеть, слишком страшно показаться самому, слишком страшно увидеть всё ту же застарелую ржавчину и ничего больше. Кроме того, он прекрасно чувствует, как в бедро упирается чужая плоть. Этого подтверждения в правильности действий хватает для того, чтобы плавно выгнуться вперёд и, несмотря на раздражающее трение и сырость в пижамных брюках, дать почувствовать себя в ответ. Слова излишни — можно обойтись сопением и стонами, — да и Кунигами всё прекрасно понимает без слов, особенно хорошо понимает, когда Чигири, не переставая жаться губами к стучащим о его дубовую кожу венам, протискивается между их телами и накрывает член ладонью. Ах. Так тепло, твёрдо и влажно. Вот какой он здесь. Хочется пощупать ещё. Хочется спросить, не против ли Кунигами, но в грудь ударяется что-то — не больно, странно, — пол уходит из-под ног, и Чигири не сразу соображает, что его внезапное падение смягчается крепкой хваткой между поясницей и лопатками. Позвонки уже холодит бетон, Чигири упирается в него затылком и неверяще распахивает глаза — Кунигами смотрит в упор, утопая в полумраке раздевалки, и взгляд его сверкает чем-то выстраданным, чем-то искусственно навязанным, будто он собирается разойтись по швам, поглотить Чигири и пустить коррозию уже по его венам. Но Чигири категорически против такого взаимообмена — он высвобождает руки, чтобы коснуться капель влаги на чужом лице костяшками, привести в чувства, только вот массивные, почти что каменные от возбуждения бёдра безапелляционно подминают его под себя. Кунигами увиливает от пальцев, всё основательнее наваливаясь всем весом, всем своим распалённым телом поверх тонких костей, и утыкается носом в ухо. — Чигири, — шепчет он, впутывая мясистые пальцы в волосы у корней. — Зачем ты так со мной? Я же сдохну нахер. Зачем? Чигири будто пробирает током, он не осознаёт, что имеет в виду Кунигами — он осознаёт лишь растущее давление в паху и всполохи жара везде, докуда добираются отголоски испарины с чужой униформы и свистящие вихри сбившегося дыхания. Изящные руки смыкаются на крепко сбитой спине, проминают негнущимися пальцами окаменевшие перекаты мышц — кажется, дельтовидных. Впрочем, похуй — ноги сами собой сгибаются под прямой угол, стопы разъезжаются в стороны, а бёдра плавно толкаются вверх, навстречу его обтянутой в ткань коже. Плевать на эти два слоя одежды между, в Блю Локе смертельно опасно расслабляться до того, чтобы стягивать с себя тряпки. При новом поступательном движении член удачно оттопыривает брюки и упирается в чужую плоть. Безумно твёрдую, даже больше, чем прежде — Чигири чувствует новый накат жара к щекам и ляжкам, сравнимый с падением в онсэн после морозильной камеры, чувствует, как поджимаются и сладко потягивают мокрые яйца, и подаёт голос дребезжащими голосовыми связками. Кунигами, чёртов ты герой, очнись. Не жертвуй собой. Чужие ладони обхватывают голову. Большие пальцы очерчивают линию челюсти. Границы разума размываются, локти под эластичным рукавами, слышно, трутся об жёсткий пол. — Чигири, — хрипло стонет Кунигами в шею, опуская таз вниз. И неожиданно напористо трётся в ответ. Трётся послушно, плавно и ритмично, хотя его никто не просит, задевает мочку и край челюсти раскрытым ртом, бережно гладит и путает длинные пряди, словно изучает заново — Чигири всё ещё помнит, как эти же руки заплетали ему косы. Чигири так хорошо под тяжёлым телом Кунигами, так волнительно и плохо в его ласковых и одновременно жёстких — точно наждачка или тупые иглы — руках, что хочется дышать его печалью, жить ею, несмотря на разделение на команды, пропускать каждый его глоток воздуха через фильтрующе-поглощающие коробки собственных лёгких, хотя этого всё ещё будет мало для того, чтобы суметь отмотать время назад. Нужно пробраться на самое дно, невзирая на опасность наткнуться на штыки, и Чигири пробирается, впечатываясь в липкую от пота шею с вязким стоном. — Кунигами, я с тобой, — сбивчиво бормочет он, приглаживая лохматые волосы ладонью. Кунигами не отвечает — лишь шумно дышит, попеременно вздрагивая и сталкивая себя с распластанным под ним телом. Чигири отзывается на его движения с равносильной отдачей, оттягивает эластичную горловину костюма ногтями и касается гладкой, скользкой кожи наживую. — Ты мне нужен, герой, — мягко шепчет он, выгибая руку так, чтобы удалось слитно огладить сведённые у позвоночника мышцы. Кунигами мелко трясёт в плечах, когда он обнимает голову Чигири предплечьями — теперь даже не дёрнуться. Давит на грудь своей — кажется, с таким нажимом можно посчитать каждый удар его измученного сердца, — мокро целует в шею и с тихим шипением потирается о висок. Второго шанса не будет. — Я по тебе скучаю, слышишь? — продолжает гнуть свою линию Чигири, вдыхая запах разогретого эластана и соли с широкого плеча. Чужие бёдра двигаются всё быстрее, воды под ладонью и между пропитанными смазкой тканями становится ощутимо больше. Когда настаёт черёд вильнуть бёдрами вновь, Чигири добирается до тазовых костей и сдёргивает резинку своих штанов как можно ниже. Болезненно пульсирующую кожу окатывает потоком воздуха, вдоль оттянутой крайней плоти — наверняка докрасна натёртой — проезжается шелковистая материя. — Чувствуешь меня? — внезапно для себя выпаливает Чигири. Кунигами напрягается дугой, виляет массивными бёдрами. Да. Чувствует. Ещё как чувствует. Тугой узел внизу живота завязывается до судорог в пальцах ног, Чигири изгибается в шее, отрывая голову от пола, чтобы бросить затуманенный взгляд на грубые изломы чужого тела, запечатанного за настоебавшими тряпками. Вдоль порывисто сокращающихся мышц стекают холодные блики искусственного света, на головке собственного члена выделяются крупные капли смазки, мешаются с чужой — горячей и жидкой, тянущейся нитями сквозь волокна ткани, — и Чигири неожиданно понимает, насколько сильно хочет увидеть перекаты этой натянутой кожи под солнцем. Под самым обычным солнцем, чтобы занавески позади и тяжёлый смог на фоне догорающего неба, чтобы вентилятор над ухом, мокрые шлепки кожи о кожу, никаких лазеров камер, проповедей из громкоговорителей и идиотов в телеэкранах. — Кунигами, я… — Замолчи, — просевшим голосом прерывает тот, задыхаясь в рычащем стоне. — Ты мне… — Заткнись. Лёгкие щемит от досады, Чигири собирается было забыть о том, что они сейчас почти-что-трахаются и царапнуть ногтями между одного из позвонков, но Кунигами внезапно распрямляется в локтях и кидает в дрожь одним лишь взглядом. — Замолчи, блять, я прошу тебя. Сердце рассыпается в бетонное крошево, о щёку разбивается тяжёлая капля, следом за ней ещё одна. Чужие ресницы слипаются и дрожат. Чигири горько смотреть. Он забывает дышать, теряется, тянется вытереть подбородок пальцами, но Кунигами уворачивается, роняет себя плашмя, сгребая тело под собой в охапку. Кровь стынет в жилах, Чигири молчит, а глухие стены сами собой откликаются чужим громким всхлипом.