Между нами

Арсений сидит на качелях, чуть сгорбившись и уперев взгляд в землю. Сторонний наблюдатель наверняка решит, что он просто-напросто решил побыть в гордом одиночестве, но настоящая причина вряд ли когда-нибудь посетит его голову. В действительности парень пришёл проводить за горизонт солнце, пока остальные о нём совершенно позабыли, перетащив фокус внимания на танцы, несмелые объятия и обсуждения всего на свете. Он не случайно выбрал своим другом на вечер этот недоступный огненный блин, медленно укатывающийся из поля зрения туда, где скоро должен наступить новый день. Ну а что? Солнце — такое гигантское. Оно, по сравнению с ним, вечное. Оно видело столько всего, что проблемами Арса его совершенно невозможно удивить. Этого-то отношения мальчишка и хочет. Чтоб без возгласов изумления, всплесков руками, бесконечных вопросов. Антон очень не вовремя, по мнению Арсения, выходит из корпуса и останавливается рядом с ним, смотрит как-то робко, неуверенно, так что Попов теряется, раздраженно уставившись на него в ответ. — Чего? — не очень дружелюбно бросает он. Парень тушуется, но быстро берёт себя в руки, на здание клуба оглядываясь и рукой длиннющей в его сторону указывая. — Так дискотека началась. Ты разве не идёшь? Брови Арса сами взлетают вверх, он отталкивается ногой от земли и начинает раскачиваться. Лёгкие порывы ветра треплют его отросшие за полмесяца волосы, а солнце последними неяркими лучами создаёт в них игривые блики. — Мне и тут хорошо. Он вздёргивает нос, отводя взгляд и нацепляя своё самое независимое выражение лица. Не может же он признаться, что ему пришлось отказаться от одного из самых дорогих сердцу занятий не по собственной воле? — Ты же любишь танцевать. Ни одной дискотеки не пропустил ещё. Что верно, то верно. Его тело нуждается в танцах, как в дрочке, — а полная эмоциональная и физическая разрядка наступает от комбо этих двух вещей (сначала нужно натанцеваться, дать телу абсолютную свободу, а потом заныкаться где-нибудь от людей и быстро, но сладко передёрнуть, чтобы спалось хорошо). Но Арсений только хмыкает на это неожиданное наблюдение. — А ты что, следишь за мной, как сталкер? Может, ты ещё знаешь, сколько раз я в день ссать хожу? — Это звучит грубо, и Антон, видимо, тоже так считает, потому что губы поджимает недовольно, прищуриваясь. — Ты такой злой потому, что тебя Маринка бросила? Не в бровь, а в глаз. Ну конечно, сплетни разлетаются в летних лагерях быстрее горячих пирожков на базаре. — Это я её бросил, — поправляет мрачно он. — А она утверждает, что ты к ней приставал, так что ей ничего другого не оставалось. Арсений понимает, что Маринка просто не хочет потерять лицо. Что проще сделать его козлом отпущения, а самой ходить с гордо поднятой головой и ловить в спину одобрительные возгласы, мол, молодчина, отвадила мудака, не побоялась, чем оставить это во-взрослому между ними, не афишируя причин. Им всего-то по шестнадцать лет, а интриги мутят — будь здоров. — Это она ко мне в штаны постоянно лезла, — зачем-то говорит Арс. Слова вырываются сами, будто хотят быть услышанными. — Пыталась всё что-то сделать, ну, ты же понимаешь — что? А мне это поперёк горла уже встало, и я вышел из себя. — Он поднимает голову, натыкаясь на чужое неприкрытое удивление. Ага, к парню же если и лезут в штаны, то он рад-радёхонек этому всегда, а тут, посмотрите на него — не доволен, нос воротит, бесится, что на него девчонка сама готова запрыгнуть. Антон пальцами одной руки вертит кольца на другой, напряжённо размышляя. Арс разглядывает его, — нелепого, высокого, причёсанного, в розовой рубашке в ромб и узких штанах, слишком плотно обтягивающих худые ноги. Вывод делает такой: прихорошился перед походом в клуб, видно, есть кого цеплять. — То есть ты сам её не трогал? — Осторожно переспрашивает Шастун. Для него на уровне интуиции становится очевидно, что парень говорит правду, потому что врать о том, что это он стал жертвой чужих неугомонных рук, которые лезли куда не надо, лишь бы не быть виноватым в случившемся, как будто бы унизительно. — Только в шутку. В глазах Антона плещется слишком громкое «почему?», но он оставляет его неозвученным. Взглядом, однако, красноречивым, пристальным, требующим немедленных ответов впивается в чужое лицо. — Что ты так смотришь? — не выдерживает Попов. — Так тебя, получается, все зря осуждают, — говорит и так ясную Арсу истину тот. Хочется всплеснуть руками и вскочить на ноги, чтобы уйти куда подальше, но Попов только тонкие губы поджимает, сдерживая тяжёлый вздох. — Я думал, ты действительно козел, раз так с Мариной поступил. А ещё ходишь такой важный гусь, во всем участвуешь, будто нет такого дела, с которым ты бы не справился, девчонки с ума сходят, ждут, когда мы уже на речку пойдём, чтобы посмотреть на тебя без футболки. Парни тебе поголовно завидуют. По крайней мере, моя комната не уснёт, пока не обсудит, что ты сделал сегодня за день и какой ты заносчивый говнюк. А теперь на тебе ещё и дурная слава растлителя несовершеннолетних. Как бы до вожатых не дошло. Арсений этот спич переваривает не сразу. Смотрит на Антона без эмоций несколько секунд, после чего отворачивается обратно к месту, где было солнце. К этому моменту оно полностью скрывается за деревьями. Парень раздосадовано отталкивается ногой от земли и начинает раскачиваться сильнее, чем прежде, оставляя своего собеседника без ответа. — Ты обиделся? — Антон подходит ближе и заглядывает в лицо Арсению. Тот стреляет в него холодным взглядом голубых, как лёд, глаз и упорно молчит. Антон видит только его застывшее выражение лица, но внутри Арса одна за другой взрываются планеты, космос даёт трещину, меняя своё внутреннее устройство. Он знал, что часто ведёт себя вызывающе, что его обсуждают, на тихих часах перемывая кости, пока он готовится вместе с вожатыми к вечерним мероприятиям. Но он не надеялся услышать это вот так в лицо, проще было продолжать быть собой и ничего не замечать. — Уходи, а то и тебя обсуждать начнут, — Шастун на это заявление только хмыкает, не делая ни одной попытки последовать чужому совету. Арсений раздраженно дёргает уголком рта в улыбке, похожей на оскал. — Хочешь, чтобы я и к тебе начал приставать, как к Маринке? — Вопрос повисает в воздухе. Лицо Антона вытягивается от удивления в который раз за последние пять минут. По нему явно можно прочитать слишком очевидное «разве мы не выяснили, что всё было не так?» — Шаст, вали, я серьезно. Или хуже будет. Арс и сам не знает, чем пытается угрожать этому лопоухому, почти двухметровому человеку. Но желчь начинает жечь глотку, хочется выплеснуть свою обиду и разогнать напряжение, сковавшее все тело. Антон не двигается с места, как будто прикидывает, что такого может сделать ему Попов. Он явно сбит с толку, но какие-то соображения продолжают держать его на месте. Арсений резко спрыгивает с качелей и начинает идти прямо на него. Смотрит хмуро, недобро, руки чуть в стороны расставляет, будто собирается схватить, и Шастун не выдерживает, дёргается в сторону. — Чего ты, Арс? — В его голосе плещутся непонимание и сожаление. Ни то, ни другое Попова не трогает, он продолжает наступать, а Антон отходит всё дальше и дальше, пока не упирается спиной в стену их корпуса. — Я же на твоей стороне, я верю, что ты не виноват. Арсений хмыкает, хватает парня за грудки и вниз дёргает, чтобы их лица оказались на одном уровне. И начинает говорить. Сквозь зубы, на пределе слышимости, выпучив стремительно краснеющие от подступающих слёз глаза. — Я — говнюк и козёл, Антоша, я — в каждой бочке затычка, у меня дурная слава и целый вагон тех, кто ждёт с пеной у рта, что я оступлюсь и упаду. А ты — просто Шаст, свойский чувак, командный игрок, у тебя тупая добрая улыбка и все тебе доверяют. Беги, блять, и не оглядывайся. Вот это загнул. В фильме каком, что ли, себя представляет? Антон хлопает глазами и никак не может понять, на полном ли серьёзе Арс всё это на него вывалил. Такое чувство, что да, хотя эмоций у него сейчас явно выше крыши, и крышу эту вообще как будто снесло нафиг и ремонтировать придётся долго и муторно, — кто за это возьмётся? Он смотрит тяжело дышащему Арсу в глаза. Глаза, блестящие от слёз злобы и разочарования. — Пойдём, пройдёмся, — мягко предлагает он, положив руки тому на плечи. Арс тут же вырывается и делает шаг назад, уходя от прикосновения, и венка на его виске начинает биться совсем бешено, выдавая то, какой ураган прячется у него внутри прямо сейчас. — Тебе нужно выпустить пар. Можем пойти побить кусты палками. Там у ограды рядом с медпунктом можно. Арсений буравит его раздосадованным взглядом, не понимая, почему Антон предлагает куда-то идти. Вместе с ним. Мысли мешаются в кашу, он не может выбрать: продолжить бросаться ли ему на этого непробиваемого с нападками или отпустить ситуацию, дав тому увести себя куда-нибудь от этого гадкого корпуса, на который смотреть уже нет никаких сил. — У меня ещё сиги есть, Макар подогнал. Ты пробовал? — Арсений не пробовал и потому тупо качает головой, опустив безвольно руки. Этим он отдаёт ситуацию под чужой контроль, ощутив странную волну облегчения. Антон больше не трогает его, но медленно направляется по одной из зарастающих дорожек в сторону медчасти, нащупав в кармане полупустую помятую пачку. Он оглядывается один раз, видя, что Арсений послушным щенком плетётся за ним следом, отставая на несколько шагов. Хочется сравнятся с ним, но чутьё подсказывает, что тот сам выбрал такое безопасное расстояние и нарушать его пока что не нужно. Лагерь утопает в деревьях, здесь бегают тёмно-грушевые белки и висят многочисленные косые кормушки, которые дети сами делают на мастер классах в первой половине дня. Здесь парни неспешно прогуливаются в тени исполинских дубов и сосен, не выбирая ни одной прямой заасфальтированной дороги, а путешествуя напрямик через кусты. Если бы территория не была обработана от клещей, они рисковали бы нахватать их целую охапку. — У тебя навигатор барахлит, Шаст. До медпункта от нашего корпуса — не больше пяти минут, а мы уже все пятнадцать кривули наматываем, — Арс оказывается совсем близко и подаёт голос, и Антон вздрагивает от неожиданности, шепча сдержанное «блять, ёбаный призрак», но после еле заметно улыбается: кажется, снежная королева постепенно начала оттаивать. Как это всё-таки мило, должно быть, выглядит со стороны: ходил за ним хвостиком, насупившись и не замечая маршрута, но ощущение времени не потерял, минуты считал, а сейчас вот опомнился. — Ты чертовски прав, — усмехается он. А потом указывает на домик медсестры, до которого осталось всего ничего. — Но мы не к нему идём. Нам же в кусты надо. Арсений понятливо кивает. Да, они направляются в кусты. Чтобы бить их палками, а потом курить. Такой у них план. Но Арс, пока шёл за Антоном, отчего-то отчётливо представил, как они спрячутся в этих кустах и будут долго и тихо сидеть. Возможно, поговорят о чём-то очень значительном. Только очень интимно, осторожно, пробуя каждое слово на язык и лишь после этого отдавая его собеседнику. Без лишних свидетелей. Без девчонок. — А пойдём на лавочку? Я уже успокоился, — он тянет Шастуна за рукав рубашки, и тот безропотно подчиняется: не хочется спугнуть эту красивую своевольную бабочку. Они садятся на лавку около медпункта. Рядом нет ни души: медсестра давно выключила свет и заперла дверь, уйдя в дом для персонала — отдыхать; все дети торчат на дискотеке или, если они представители самых младших отрядов, давно спят в своих скрипучих провисающих кроватях; вожатые — кто на танцах бдит порядок, кто разбрёлся по своим делам. Вечернее время — самое расслабленное для всех, можно выдохнуть, потому что долгий жаркий день позади, до нового ещё далеко, а ночь не вступила в свои права. — Маринка — дура, — делится соображениями Шастун. — Маринка — звезда, — отбивает Попов. — Пизда, — рифмуют ему в ответ. Арс издаёт тихий смешок. С этим фактом не поспоришь. — Да хоть как. Она популярная, так что отлично понимает, что должна сохранять свой имидж любой ценой. Её бы в шоубиз, она бы там таких скандалов наустраивала, — хмыкает с мрачной улыбкой. — Ей пятнадцать, а люди в таком возрасте — неразумные существа. — Ага, и мы с тобой тогда на уровне амёб находимся? — Мы-то старше. — На год? Не смеши меня. Да, разные люди есть, по-разному они себя и ведут, но неразумным можно быть в любом возрасте, как и разумным — тоже. Антон молчит какое-то время, обдумывая эту мысль. Под ногами ползают муравьи. Малюсенькие, чёрные, вечно спешащие. Арсу нравится смотреть на них и всем телом ощущать, что прямо сейчас ему совсем никуда не надо. Он может сидеть здесь ещё полтора законных часа, которые длиться будут не меньше вечности. — Что будешь делать? Ну, с Мариной и слухами, — вопрос повисает в воздухе. Арсению хочется, чтобы он растворился в воздухе, как дым, и ему не пришлось бы на него отвечать. — Да ничего. Разве уже убеждённой в чём-то толпе можно что-то доказать? И нужно ли? — Это звучит обречённо, и Антон искренне жалеет парня, понимая, что каким бы высокомерным индюком тот ни был иногда, он такой же обычный человек. — Да и наплевать. До конца смены неделя осталась. Потом мы друг друга и не увидим, скорее всего, никогда. Пусть говорят, что хотят. Антон поворачивает к нему голову. Поддержка на языке крутится, но словами на волю вольную не срывается, упирается в незримую преграду там, внутри, и он молчит. Да и что тут толком можно сказать? Что он вдруг понял, что не хотел бы с ним расставаться так скоро? Они же друг с другом почти и не общались всё это время. Так, пару раз, когда Шастуна принудили участвовать в вечернем спектакле в виде сосны, да ещё когда он помогал придумывать стихи на родительский день. Арсений ему казался слишком занятым и недоступным, чтобы вот так просто взять и подружиться, позвать вместе с пацанами в карты играть или подсматривать за девчонками, когда те в баню мыться пойдут. Арсений всё маячил рядом, в пределах видимости, но был как бы на голову выше, трещал перед завтраком с вожатыми, помогал строить отряд, спокойно поддерживал общение со всеми, но не дружил ни с кем. Будто знал, что сближаться — себе дороже. Зато Маринку почему-то подпустил. Антон чувствует свою ответственность за состояние парня сейчас и досадует на себя: из него не получится хорошего психолога. Он ощущает кожей чужую грусть, у Арса она вообще какая-то особенная, — яркая, горькая, передающаяся воздушно-капельным, — и не знает, чем её подавить. Он хватается за единственное, что у него осталось: достаёт полупустую мятую пачку, лимонного цвета зажигалку и крутит в руках этот запрещённый на территории лагеря набор. Арсений, будто заведомо знает, что ему всё можно, не ждёт великодушного предложения, а сам забирает сигареты из рук Шаста, уверенностью движений привлекая внимание. Его округлые узловатые пальцы легко достают сигарету, легко её поджигают и ещё легче подносят к губам, будто делают это по несколько раз в день. Но вся магия пропадает, когда он кривится после первой же затяжки, выкашливая дым. — Вот дерьмо, — хрипло комментирует он. Антон ухмыляется неопределенно, заставляя себя перестать смотреть на него так внимательно. — Будешь? Шаст бездумно протягивает руку и принимает сигарету, держа её между большим и указательным пальцами. Рассеянно прихватывает губами, скрашивая взгляд на Попова, наблюдающего за ним с неприкрытым интересом. И спокойно впускает в лёгкие дым, наслаждаясь дерущим глотку ощущением, — он к ним уже приноровился. — Профи, — дёргает бровями Антон и дым выпускает в противоположную сторону от парня. Тот хмыкает, опуская взгляд. Его ресницы почти прижимаются к щекам, когда он смотрит вниз. Слишком длинные. — В чём ещё ты профи? Шастун подавляет вздох. Такие вопросы он всей душой не переваривает. — Ни в чём. — Думаю, кое-что всё же есть, — Арс делает вид, что не разочарован чужим ответом. — Ты профи в том, чтобы быть высоким. — Ебать, достижение, — цокают в ответ. Он делает уже третью затяжку. Становится холоднее и сверчки начинают трещать яростнее. — Девчонки тащатся от высоких, — замечает Арс. Он знает, что Антон немного комплексует из-за своего роста, — понял это, когда сам же заставил его играть сосну в спектакле. — А я не тащусь от девчонок, — отбивает Шаст. И терпеливо сносит немой вопрос во взгляде напротив. — То есть как? — Вот так. Плевать мне на них. Они все - дуры. Арсений не может избавиться от навязчивой картинки, что возникает в голове по собственной воле: Шаст с высоты своего роста плюёт на головы девчонок, которые пытаются подкатить к нему. Сцена из категории фантастики, потому что Антон слишком обходительный и безотказный, чтобы устроить такой аттракцион. — Что верно, то верно. Но неужели совсем плевать? Ты хоть целовался? — Арс радуется смещению фокуса разговора с него на Шастуна. — Было дело. Дерьмово, правда, вышло, — Антон разрывает носком кроссовка землю и хоронит окурок в получившейся ямке. — Растерялся как-то и в общем, ну… Даже язык не поворачивается такое описывать вслух. — Видимо, и тогда твой язык плохо ворочался, — хмыкает Арс и получает полный искреннего возмущения удар в плечо. — Ну, у меня вот отлично получается. Может, мне курсы свои открыть? Хоть подзаработаю. Антон видит издевательскую усмешку на чужом лице и хочет снова совершить рукоприкладство, но удерживает себя. Вместо этого улыбается елейно, склоняя голову на бок. — Что же, тогда можешь начать прямо сейчас. Буду твоим первым клиентом. По глазам Арсения понятно: он готов дать заднюю и отречься от всех своих слов. Он вообще на пустых понтах часто сгорает, потому что, видимо, иногда совсем не может контролировать срывающиеся с языка слова. Они идут как бы вперёд него, усложняя жизнь в несколько раз. Но Арс был бы не Арсом, если бы не справился и с этим. — Тогда в качестве оплаты отдашь мне своё какао, когда его в следующий раз будут давать. — Без проблем, — Шаст почти умиляется такой смехотворной цене за поцелуй. — Тогда попробуй сначала ты сделать это так, как делал бы, если бы я был девчонкой, — Попов включается в работу, тут же придумывая план «урока» и с готовностью разворачиваясь к парню так, чтобы им было удобно. Антон весь внутренне содрогается, пытается найти в себе силы на инициативу, но безбожно медлит, залипая на чужие оживившиеся глаза и нежные губы. Никакая девочка на ум не идёт. Есть только Арсений с растрепавшимися от ветра волосами, Арсений — слишком далёкий в обычной жизни и слишком близкий сейчас. Сердце бешено отговаривает его от каких-либо действий, в груди завязывается тугой ком напряжения, но Шаст отодвигает все тревожные ощущения в сторону и тянется вперёд, зная, что его щёки и уши такие же красные, как шапочка девочки, бабушку которой сожрал волк. Арсений всё это время смотрит на него в ответ и глушит в себе все попытки поторопить парня. С одной стороны, ему хочется, чтобы всё скорее закончилось, а с другой — оттянуть этот момент как можно дальше, не дать им переступить невидимую черту, за которой прежняя жизнь до неузнаваемости изменится. — Ты мне не нравишься, если что, — предупреждает Арс, выставляя вперёд указательный палец и останавливая тем самым Антона, тянущегося к нему за поцелуем. Тот глаза показательно закатывает, но после — улыбается, потому что ожидал чего-то такого и Арсений его не подвёл. — Я на это всё согласился, чтобы просто помочь тебе. В ответ он не говорит ни слова. Не соглашается. Не возмущается. Не шутит. Попов теряется в его спокойствии, но со скоростью звука переключается на чужие губы, — неуверенные, суховатые, терпеливые, с неразумной доверчивостью прижимающиеся, ищущие тепла там, где любой другой бы ни за что не додумался это сделать. Поцелуй происходит неизбежно, нежно, и никто не пытается его прервать. Антон закрывает глаза, весь напрягается, и Арс за доли секунды принимает решение, что не может оставить его в таком состоянии; он смягчается, поворачивается к парню сильнее и кладёт руки ему на плечи, обнимая и начиная невесомо поглаживать затылок. Шастуна передёргивает мурашками от неожиданности, он распахивает свои огромные зеленющие глаза и одним их выражением осведомляется, чем заслужил эту ласку. Но получает очередной лисий взгляд, не отвечающий ни на какие вопросы и только создающий новые. Они прижимаются к губам друг друга сначала совсем скромно, но Арсений не долго терпит это; он первым мягко прикусывает его нижнюю губу и углубляет поцелуй. Антон не противится этому. В его ответных движениях сквозит неприкрытая нежданная мягкость. Шастун кладёт свою руку на бедро Арса, — случайно или нет, но делает это так естественно, что Попов не сразу замечает, как тепло от чужой ладони начинает нагревать его ногу через тонкую ткань летних штанов. Но когда это всё же происходит, он поспешно отстраняется, перехватывая запястье Антона. — Извини, — Шаст непроизвольно дёргается в противоположную сторону, попытавшись от него отстранится. Но Арсений только головой коротко качает. Кажется, он понял, почему одному высокому зеленоглазому парню наплевать на девчонок. — Как профессионал в сфере поцелуев, могу с уверенностью сказать, что для того, чтобы поцелуй не вышел дерьмовым, нужно выбирать того партнёра, которого действительно хочешь поцеловать. Вот сейчас, например, всё получилось, значит, ты сделал правильный выбор, — выдаёт он. Антон отводит взгляд. Он не пытается спросить, неприятно ли Арсу понимать, что он воспользовался и им, и ситуацией. Не хочет знать, как тот относится к геям. И тем более не собирается угрожать ему, чтобы сохранил его секрет. Потому что сразу видно, что Попов достаточно спокоен, хоть и немного удивлён. И что ему нет резона бежать и трепать всем подряд о новом знании, которое буквально свалилось ему на голову. А он мог бы. Они сидят в тишине несколько минут. — Оставим всё, что произошло сегодня, только между нами? — Арсений первым подаёт голос. Он не любит недопониманий. Антон кивает. Странный получился вечер. О таком раскладе событий не мог помыслить ни один из них. Но раз уж всё произошло взаправду, то и останется навсегда тут, на этой скамейке, в тени вековых деревьев.