Зеленые холмы, белое солнце

Идалин смотрит так, будто расплавленное солнце заполнило ее радужку только для того, чтобы осветить лицо Рейн. Идалин, смертоносная, величественная, свободная — в любом из своих обличий. Если бы Рейн уже не были влюблены в нее бесконечно, то влюбились бы еще раз. Рейн всю жизнь окружают формальности и рамки — сначала родительские, позже — школьные, дальше — рамки ковена. В начале их знакомства Рейн мечтает, чтобы внутри нашлась хотя бы капля смелости для того, чтобы быть похожими на Иду. Рейн знает, что обладает огромными способностями, исключительной сообразительностью и пытливым разумом, но это кажется Рейн ничем в сравнении с Идой. Рейн клянется себе стать сильнее, стать кем-то, кто однажды защитит Иду — плевать от чего, от всего мира или даже от себя самой. Но она не дает им и шанса. Несравненная Идалин Клаторн. Рейн несет эту привязанность и любовь под сердцем долгие годы, и в горле комом сворачивается счастье осознания, что не только Рейн делает это. И наконец-то хватает сил защищать ее, наконец-то можно быть рядом, наконец-то она позволяет это и подставляет спину. У Идалин волосы обратились в цвет пепла и лун, а и без того бледная кожа выцвела как пергамент, но она все еще кажется Рейн самой красивой ведьмой из всех. Быть с ней — счастье, и, судя по тому, как Ида смотрит в ответ, для нее такое же счастье быть с Рейн. Она ведет пальцами по белым дорожкам на щеках, зарывается в короткие волосы, ласково почесывает обритый затылок. — Надо же, с годами принято стареть, но Рейн Уисперс даже здесь отличается и становится только краше, — голосом ведущей ток-шоу восклицает Идалин и смеется. Она целует щеки, к которым только что прикасалась пальцами, трется носом о висок, близкая настолько, насколько к Рейн не был никто за последние полсотни лет, кажется. — А ты все так же имеешь альтернативный взгляд на любое существо в мире, Ида, — ворчит Рейн, отчасти — потому что смущены донельзя, отчасти — потому что донельзя же довольны. Ида смеется так, что хочется целовать ей руки и давать обещания, но Рейн просто скупо целует ее в щеку сухими губами. — Наша договоренность на завтра в силе? Ты все еще хочешь? — посерьезнев, но не изменив необычайно мягкий взгляд на Рейн, уточняет она. Рейн вздыхает и смотрит — не менее мягко, с легкой насмешкой. — За тобой хоть в череп титана, хоть в мир людей, Ида, и если одно обещание уже исполнено, то второе будет исполнено завтра. Кажется, Рейн отвечает правильно, потому что она сворачивается у них на плече, утыкается носом в шею, и в гнезде Совиной Госпожи сейчас ощущается, как в самом безопасном и спокойном месте во Вселенной. Рейн и подумать не могли, что в переплетении ветвей и пуха, перьев и сухих трав может быть так хорошо, но то ли дело в том, что это гнездо плело существо, которому точно нужно максимально большое и комфортное логово, потому что ему и так не очень хорошо, то ли дело в том, что Идалин рядом, и им больше ничего не угрожает, но Рейн в любом случае спокойно настолько, насколько не было последние десятки лет. На утро оказывается, что Ида предупредила о своей затее Луз, и приемная человечья дочь Идалин преисполнена энтузиазма отправить их на самое лучшее свидание в человеческом мире. Рейн не знает, как Луз будет определять критерии «лучшего», но надеется, что они не обнаружат в корзине для пикника фейерверк или в условленном месте демонический оркестр. …Человеческий мир оглушает цветом неба и зеленью растений. Они покидают дом с порталом неспешно, успевая еще прихватить оттуда из гостиной пачку доритос, и Идалин в цветастом платье и широкополой шляпе кажется Рейн кем-то, кто не принадлежит ни их миру, ни человеческому. Рейн смеется и Ида зубоскалит над почтальоном, проносящемся мимо на велосипеде, в крайнем восторге показывает Рейн на проезжающие мимо машины, и кричит что-то о «ты только посмотри, они верят в опоссумов!», указывая на предупреждающий знак на мусорке, и Рейн уже чувствует, что это лучшее свидание за всю жизнь — и было бы таким в любом случае, потому что это свидание с Идой, они снова вместе, и Ида больше не прячет взгляд и не хранит за спиной океан секретов. — Ну мелочь, ну я ей все выскажу, — спустя минут пятнадцать их пути начинает жаловаться Ида, потому что точка, отмеченная на карте, лежала глубоко за городом, а они едва подошли к окраине городка. — Нельзя там, скажем, было где-нибудь на заднем дворе все устроить? Рейн, что несет корзину, посмеивается и утирает лоб — летнее солнце палит руки, не закрытые коротким рукавом цветастой рубашки, и целует лицо — солнце здесь так себе. Не чета солнцу в глазах Идалин. — Я погляжу, возраст берет свое, Совиная Госпожа? — ласково подкалывает Рейн, и с наслаждением наблюдает, как Идалин вскидывается возмущенно, и даже за стеклами солнцезащитных очков он угадывает веселье в ее глазах. — Я, может, о тебе забочусь, выглядишь так, будто вот-вот песок посыпется, — скалится она в ответ и забирает у него корзину. Рейн не протестует — возможность потянуться и размять руку не помешает. Но весь долгий путь стоит того, когда они видят широкое, ограниченное только лесами где-то вдалеке холмистое поле, поросшее по колено высокотравьем и цветами. Рейн смотрит широко распахнутыми глазами — мир людей нравится ему все больше, а Ида смеется и говорит, что Луз избежит кары, и они находят в поле приготовленное место — несколько пледов расстелены в примятой траве, пара пузырьков с яблочной кровью высятся на свертке клетчатого полотенца, и пахнет яблоками, летом и цветущим садом. Рейн падает на плед, ощущая мягкость примятой под ним травы, а Ида, присевшая рядом и сразу же любопытно полезшая к свертку, восклицает. — Ты только посмотри, они испекли нам пирог! — и шарлотка с отчаянно-темной, слегка пригоревшей с одной стороны верхушкой присыпана сахарной пудрой в попытке замаскировать трагедию. Рейн пирог кажется идеальным, и Ида согласна. Самый лучший пирог на самом лучшем свидании. — С самой лучшей ведьмой, — добавляет Идалин и скалится в улыбке — в золотом клыке отражается солнце. Осуждающе, но несерьезно цокнув языком, Рейн смущенно тянется за яблочной кровью, приподнявшись на локте. Мурлыкающая незнакомую ему мелодию Совиная Госпожа нарезает (с весьма… многозначительным хрустом корочки…) пирог на части. — На самом деле… Никогда не думалось, что когда бы то ни было окажусь в человечьем мире, — признается Рейн спустя десяток минут и половины бутылки яблочной крови. И, помолчав, признается еще больше. — И никогда не думалось, что мы… Снова сможем так беспечно сидеть где-то. Вместе. Коготки Идалин постукивают по стеклу, в которое заключено разлитое по бутылкам лето, а сама она, допив залпом свою часть, падает на плед, и шляпа приминается под ее головой. Защищенная солнцезащитными очками, она смотрит в небо и довольно улыбается. У нее всегда — так. Самое искреннее произносится походя и с улыбкой на лице. Но Рейн теперь умеет это чувствовать. — Я вообще не думала, что. Знаешь, у меня что-то наладится. Думала, с проклятием пришла череда неудач, и я проживу жизнь… полную приключений, но состоящую, преимущественно, из падений. Ан нет, — повернувшись к Рейн и привстав на локте, она точно взгляд на такое долгое время оторвать не может. — Ты только посмотри, где мы. — На лучшем свидании в человеческом мире с лучшим яблочным пирогом и лучшей ведьмой, — хмыкает Рейн, возвращая ей комплимент. Ида смеется так, что очки слезают на кончик носа, и как только дыхание к ней возвращается, как бы невзначай бросает, падая обратно на плед и запрокидывая голову. — Думаю, из Луз отличный организатор лучших мероприятий. Что думаешь насчет лучшей свадьбы, Уисперс? Рейн моргает, и Ида смеется.