hug me

                          

i want to stop it now. it's hard for me too

      джонхан яркий. он громко смеётся и тепло улыбается, замечая в толпе. призывно машет аккуратной ладонью и скрывается в ближайшей аудитории, в которой у него, по совпадению или точному расписанию, проходит следующая пара. у джонхана глаза искрятся так, будто он видит перед собой не любимую булочку с клюквенным кремом, а слиток настоящего золота или что-то вроде того. будь у сынчоля силы и достаточное количество умений, он бы обязательно воссоздал эти секунды исходящего светом счастья и поместил в знаменитый музей мадам тюссо. но сынчоль, к его же обозлённому сожалению, с воском не ладит. собственно, как и с джонханом.       это вошло в привычку: смотреть на него как-то устало и раздражённо, когда в груди в противовес пустому взгляду удушливой нежностью заходится стуками сердце. джонхан ему улыбается, а у сынчоля руки сжимаются в кулаки и глаза наполняются леденящей душу злостью. заданное невзначай "ты ненавидишь меня?" до сих пор отдается в закромах больной головы, а мягкий изгиб бледных губ лишь заставляет себя еще больше ненавидеть.       не тебя.       хотелось честно во всём признаться, но слова застряли где-то в лёгких, и получилось лишь промолчать.              у сынчоля так всегда: честен он бывает только со своими старыми кистями и белоснежными полями купленных по дешевке холстов. широкими мазками выводя лепестки любимых с детства цветов, сынчоль испускает дух; под грудью острие кровавого меча заставляет его задыхаться. руки дрожат, но ворс твёрдо впивается в бумагу и не сдвигается с места. расцветают они.       коралловые амариллисы. символ стойкости и внутренней силы, уступчиво соседствующих с особенной мягкостью и теплым душевным светом. манящая жестокость, подчиняющаяся лишь одним ласковым рукам. сынчоль готов этим рукам подчиниться. но сомнение, отрезвляющее голову и заставляющее заскрежетать зубы, будит ото сна. дело в том, что он вряд ли этим рукам принадлежит. сынчоль слишком просто и до отдающейся в сердце боли уверен: это не он.

you must be lonely. just like me

      джонхан носит водолазки с высоким воротом даже в самые жаркие майские дни и воровато оглядывается, проникая под вязаную ткань тонкими пальцами в попытках охладить покрытую испариной шею. он знает, что это такое, но боится себе признаться. его волнуют лишь чужие пальцы под старательно опущенными рукавами тонких кофт и ледяные глаза, вырывающие его, джонхана, фигуру из бесчисленного количества студентов их общего потока. ловя утомлённые обсидианы в толпе, джонхан улыбается и скользит своими сияющими александритами по острым чертам лица и поджатым губам.       совершенно желанным.       он почему-то уверен, что под длинными рукавами скрывается именно то, о чём джонхан никому и никогда не расскажет; разве что только утомлённым обсидианам, высматривающим в его лице что-то такое, что совсем нельзя объяснить словами.       он думает: просто обними меня уже, вторя играющей на репите песне, и содрогается от мысли, что это может быть не он. не его руки и не его глаза.       становится холодно, и джонхан вспоминает, что надо улыбаться. даже если внутри всё скручивается и грозится вылиться бесконечным потоком слов в одном ритме, сопровождающимся неудержимыми слезами.       каждую ночь, наблюдая за уходящей в темноту неба луной, джонхан не может уснуть. нам тэхён сквозь наушники проникает своим голосом куда-то под кожу, рассыпаясь мурашками и щемящей болью. всем телом чувствуя пронизывающий взгляд сынчоля на себе, джонхан дрожит.       от ключиц до шеи расцветают на нём коралловые амариллисы. символ принадлежности и алой любви.

stop. please take me away

      они сталкиваются у очередной аудитории, испуганно отскакивая друг от друга, как от огня. сынчоль прижимает к груди стопку библиотечных книг, и джонхан видит.       у сынчоля в папиллярных линиях не вымывающиеся остатки красных красок и затравленный взгляд, который он тщетно пытается скрыть под отросшей угольной челкой. он замечает, куда смотрит джонхан, и готовится сорваться с места, но его останавливают руки. аккуратные. звенящие отливающими бликами на солнце кольцами и отпечатками остающиеся у него, сынчоля, на запястье.       — привет, — тихий голос осторожно растворяется в тишине пустого этажа: пара уже началась.       сынчоль цепляется глазами за высокий воротник бежевой водолазки и силой удерживает себя от желания к нему прикоснуться. убрать. показать то, что скрыто.       — здравствуй, — сухой ответ джонхана не пугает. он внимательно всматривается в лицо напротив и не хочет его обладателя никуда отпускать.       — долго будешь от меня бегать? — у джонхана голос мягче любой перины, и если бы сынчоль не знал, как от этого себя не потерять, прямо сейчас бы растёкся позорной жижей.       но сынчоль давит в себе удивленный вздох. просто... дело в том, что он не бегает, он убегает, а это совершенно противоположные вещи. каждый раз, наблюдая за джонханом со стороны, он судорожно боится признаться себе в том, что уже давным-давно всё понял. и он знает, что джонхан скрывает день ото дня. смеётся и улыбается, хватаясь цепкими пальцами за покрытое тонкой вязкой горло, а ночью только и делает, что на пару с бессонницей слушает одну лишь песню.       у сынчоля строчками из этой песни усыпаны все руки от плеч до запястий, скрытых за плотными рукавами кофт. они зудят и заставляют его сидеть за мольбертом ночами, заполняя комнату букетами амариллисов в ярком коралловом цвете.       — когда же ты перестанешь? — вдруг шепчет джонхан, отпуская его запястье. — ты бы знал, как я устал притворяться, что ничего не происходит. у меня вся комната в этих идиотских цветах, они мне уже снятся. они у меня здесь, а ты всё бежишь от меня и бежишь.       сынчоль смотрит, не отрываясь: у джонхана цветущие садами мазки акрила на коже. они обвивают его шею алыми всполохами, уходя к ключицам толстыми зелёными стеблями.       — они идентичны, — сынчоль пораженно вздыхает и забывает о книгах, гулко падающих на бетонный пол. всё происходит, будто в замедленной съёмке: падающие книги, пальцы сынчоля, нежно касающиеся коралловых лепестков на шее джонхана, и уставшие александриты, скользящие по внезапно светлому лицу напротив.       — конечно... это ведь ты их рисовал.

hug me

      всё происходит так, как и должно было произойти изначально.       у сынчоля обветренные губы и крепкие руки, а у джонхана солёные щеки и тонкие пальцы, отчаянно цепляющиеся за израненные черными строками предплечья. никто больше не убегает, стремясь спрятать чувства за бесконечным количеством водолазок и кофт. мольберты и плейлисты забываются, растворяясь в ночи.       сынчоль наконец раскрывается перед джонханом разномастной палитрой: она вкуснее любых булочек с клюквенным кремом, и джонхан нежно улыбается, умещая в этот момент всю свою любовь, осевшую на сынчоля осознанием, что никакой воск ему и не нужен. никакие музеи мадам тюссо и восковые фигуры не заменят изгибы теплого тела, соприкасающегося с его слишком правильно. так, как никто больше не соприкоснется.       — чем же ты так сильно болел, рисуя каждую ночь? — джонхан чувствовал прикосновения мокрых кистей, обзывая их виновниками своей еженочной бессонницы.       сынчоль замирает, сверкая глубокими обсидианами и очерчивая линии собственных творений на чужой коже. если признается, пути назад уже не будет. хотя какой ещё может быть путь назад? всё уже случилось.       поэтому он признается без сожаления.       — тобой, джонхан. так же, как и ты, слушая эту невыносимую песню без остановки. только вот...       джонхан замирает.       — только вот я — тобой, — и делает то, в чем нуждался непозволительно долго. то, что ему, наконец, дали. безвозмездно подарили.       обнимает сынчоля, чувствуя незамедлительный ответ.