Найденное и потерянное

Красное солнце медленно всходит над безжизненными городами, освещая ярким кровавым заревом бесцветную траву, тени некогда пышных деревьев медленно ползут по неровному потрескавшемуся асфальту, который перерыт весь вдоль и поперёк. Никита бежит, задыхаясь, спотыкаясь на каждом шагу, и думает, что вот его кончина скорая и бесславная. Он меж уцелевших стен домов бежит, руками размахивая как бегуны профессиональные когда-то давно, ещё до падения мира прошлого. За ним с визгом и грохотом разрушающихся дорог мутант бежит, сметая все на своём пути, с некрепких стен кирпич сыпется, криком яростным разносясь по всей округе. Ещё пару месяцев назад он не бежал никогда так, ещё пару месяцев назад, у него было освобождение от всех мероприятий по физкультуре по причине здоровья, а теперь жизни всё равно на больное сердце, слабые кости и неразвитые легкие — беги или умри. Легкие в груди будто взорвутся, опаляя жаром изнутри, в голове гул протяжный, рык зверский слышит, будто сквозь толщу воды. Никита забегает в заброшенную многоэтажку, с обрушившимися лестницами и крышей, выбитыми стеклами и голыми стенами. Прячется за угол, закрывая рот руками, падая на холодный бетонный пол — дышать невозможно, сердце стучит так сильно, что остановится точно, он прислушиваться пытается к окружению, там меж хрупких стен мутант точно шагает, медленно подкрадываясь, ступая на стекла битые, превращая их в труху стеклянную. Существо передвигается медленно как кошка за мышью, желая растянуть удовольствие от погони и пряток. Вдруг останавливается, и резко поворачивается, вышагивая в сторону Никиты: «Ну всё, помер», — говорит он сам себе, готовясь к кончине скорой, жалея только об одном. Звонкий выстрел раздаётся по всей многоэтажке, заставляя содрогнуться стены, крик мутанта, его вой яростный, но следом только второй выстрел и звон от падающего тяжелого тела. А затем тишина мертвая. Никита всё ещё не шевелится — боится, но сердце предательски громко стучит, ему бы бежать, но ноги ватные, встать не может. Взвод ружья, наставленное дуло на Никиту, и осознание того, что теперь некуда бежать. На него мужчина смотрит внимательно, с замешательством, но тут же ружьё убирает, шепча тихо: «Какого хуя?..» У него волосы черные жирные от грязи, блестят в солнечных лучах, отросшие по плечи, на лице респиратор, одежда больше его в объемах точно делает, тяжелая вся пыльная, на спине рюзказ огромный, что должен вес перевешивать точно. Он на Никиту смотрит как на седьмое чудо света, когда они ещё существовали. Его черные густые брови к переносице сведены, глаза прищурены. — Какого хуя ты тут отираешься, дети должны быть в убежищах? — он спрашивает резко, но Никита злобы не чувствует в словах чужих. Он ответить хочет, но не может ни звука произнести, только головой качает непонятливо. — Я… Я отца ищу, — у Никиты голос хриплый, срывается местами, дышит тяжело, а на глазах слезы от всего произошедшего. Он из бункера сбежал только вчера вечером, а уже успел чуть ли не помереть здесь, дрожит как осиновый лист, но в бункер возвращаться не желает. — Да-да, хорошо, — его мужчина поднимает на ноги, держа за плечо крепко, — а сейчас возвращаешься в бункер, и сидишь на жопе ровно, батька твой за тобой сам придёт, когда успокоится всё. Ему платок подают темный, говоря: «Рот нос закрывай, в пыли задохнешься», — но Никита вырывается из хватки ослабшей, тут же на пятую точку падая неприятно, но взгляда не отводит рассерженного. «Я не вернусь в бункер, я буду искать отца», — он дышит тяжело, руки в ссадинах, а губы искусаны в кровь. — Я тебе говорю, что… — Если я его не найду, то он и не станет меня искать, просто… — у Никиты голос стих, осип, казалось, что заревет вот-вот, вспоминая последние слова Руслана, что по больному резали, всплывая в голове всякий раз. Слова, сказанные в пьяном виде, слова в которые Никита не верит всё ещё, думая, что сказаны были не со зла. На него смотрят с жалостью, размышляя долго, он в упор смотрит, прямо в глаза, слышит вздох тяжелый, со стороны мужчины. Рукой махнул, вздыхая: «Ладно, куда там твой батька отправлен был», — Никите руку вновь протягивают крепкую, за которую он хватается без размышлений и вопросов, не боясь абсолютно, ему лишь до бункера отца добраться нужно, а остальное не настолько важно уже. — Ты пиздюк платок напяль на рожу, задохнешься, — мужчина разговаривает резко, но он верит словам чужим, завязывая плотный черные платок за ушами крепко, кивает в знак благодарности, не зная, куда смотреть теперь, неловко в один момент стало, что спрятаться только впору, как от мутанта огромного. Они из здания порушенного выходят, тихо, Никита плетется позади настороженно и медленно, у мужчины оружие наготове в руках, на улице тишина, нет ни воя постороннего, ни шагов чужих. Они быстро перебегают к некогда ровной дороге, запрыгивая во внедорожник, окна которого решеткой укрыты. Он на задние сидения валится, мужчина по газам давит со всей силы, колеса скрипят о дорогу горячую — за окном пейзаж моментально расплывается. — Так тебе куда, пиздючелла? — В бункер С-356. — Нихуя ж, далеко, — мужчина респиратор стягивает, закуривая, струю дыма в салон машины пуская, он едет на дорогу не смотря почти, и думается Никите, что умрут они скорее от езды небрежной, чем от лап чудищ, — Придется дня три добираться. — А разве туда не семь часов на машине? — Было раньше, ты на пиздец весь посмотри, там хуй доберешься. Никита уж поник от новости такой, видимо не встретить ему отца и не спросить то, что так давно желал, да не успел до падения мира целого. Ему в ответ усмешка добрая: «Да не ссы, немного ножками, немного на машинах найденных, доберемся, мне все равно в ту сторону». — А вас как зовут? — Никита вспоминает, что имя нового знакомого так и не спросил, погрузившись в размышления собственные. — Юрий. — А я вот Никита. Пейзаж за окном размывается в полосы на скорости, пролетают мимо Никиты некогда высокие деревья, от которых остались лишь угли да силуэты искаженные и искривленные. Там за окном солнце красное поднялось в зените, светя сквозь густые серые облака и теперь вечно серо-красное небо. Он выслушивает истории Юры, какой уже час подряд, истории то по времени разбросаны: от детских времен, до лет текущих — Никита на всё кивает безынтересно, опасаясь лишний раз, хватаясь за сердце на поворотах. Они грузно под скрип колес удирают от мутантов, что притаились меж домов заросших мхом, удирают под песни мира до падения, под легкое женское пение о любви, сохранившееся на магнитоле от прошлого хозяина. Юра педаль вжимает, руль крутит точно в такт, будто и не от смерти спасается. Никите в грудь со всей силы прилетает пистолет, отчего дыхание спирает от неожиданности, и вопрос простой, повседневный столь: «Стрелять умеешь?» Никита качает головой из стороны в сторону, пистолет впервые в руках держит, знания его заканчивались лишь неудачным разбором автомата на уроках ОБЖ, но это было так давно, что уже и не верится, будто не было никогда. Ему усмехаются по-доброму: «Всё бывает в первый раз, пиздючелла, стреляй». Ему сказать, что это плохая идея — не дали, обрывая любое возмущение, он вздохнул тяжело, выглядывая из окна, пистолет в ладонях нежных ощущается предметом инородным — отвергаемым душой Никиты, пистолет в руках кожу обжигает холодом стали. Он крепче рукоять сжимает, просовывая дуло меж железной решетки — Юра пуще газу прибавляет, машина дребезжит от подобного, но ещё движется. За ними бежит мутант, передвигаясь на 4 конечностях, как обезьяны, у них руки непропорционально длинные, у них чешуя вместо кожи или шерсти, множество глаз покрывают их тела, подобно многочисленным дырам. Он стреляет не глядя, от неожиданности отдачи чуть не роняя его, руки гудят от подобного — пуля пролетела мимо, разрезая воздух, просвистев подобно ветру сильному. «У нас пуль мало!» — с переднего сидения возмущаются, он прищуривается, в попытке прицелится — монстр бежит, шатаясь из стороны в сторону, приближаясь все ближе. Никита стреляет во второй раз, попадая мутанту в ногу, но тот не чувствует пули, пуще нагоняет их машину, готовясь удар нанести. «Боже правый», — молит про себя он, стреляя наугад в третий раз, глаза не открывает, боится, слышит скулеж подобный собачьему, а затем и рык, разверзающий землю всю. Слышит маты яростные, и свист пуль совсем рядом — Никита глаза открывает неохотно, видя, как Юра высунулся с оружием, отстреливаясь от мутанта, а машина, от легкого движения ногой по рулю, уже несется со всей скорости прямиком в бетонный столб. «Боже, спаси и сохрани», — думает он, готовясь к смерти грядущей уже второй раз за день. *** Выцветшие желтые обои, ободранные по шву склеивания, всюду валяющиеся бутылки не то из-под пива, не то из-под водки, всюду валяющиеся окурки и Руслан, растелившийся на полу как на матрасе — от него перегаром несет на всю квартиру — раньше Никита рвать хотел от вида такого, теперь же привык, перешагивая через растекшееся по паркету тело. «А, это… ты…» — сквозь сон, запинаясь и заплетаясь, бормочет Руслан, морщась не то от боли, не то на сына собственного смотреть противно. Никита не это внимания так же не обращает — привык ко всему этому, привык, что после запоев недельных Руслан выходит ненадолго, изредка прося прощения за все сказанное в прошлом, о чем он и сам не помнит. Он знает, что искренности в этом нет, но принимает крупицы этого внимания как благословение всевышнее, надеясь душой всей, что где-то в глубине души Руслан любит его хоть немного совсем. Руслан валяется на полу мертвым грузом, и Никите кажется, что даже привыкнув, он все равно не выдерживает ничего, в горле ком застревает, глаза щиплет от слез непрошенных. Он умолять готов на коленях, лишь бы Руслан пить перестал — только знает, что не поможет, вздыхает глубоко, а едкий запах спирта в нос ударяет с новой силой. — Руслан, когда ты… — О, проснулся, пиздюк, — перед ним Юра сидит на корточках, держа в руках флакон спирта, у него все лицо в грязи да в крови. Никита лежит на спине, смотря на то, как алое солнце медленно заходит за размытый в густом тумане горизонт. Никита встает резко, вспоминая, что им идти еще далеко, но падает моментально, а перед глазами темно. Он моргает медленно, фокусируясь на окружении — вот небо синеющее, вот Юра, склонившийся над ним, поворачивает голову в бок, видя, как машина помялась, будто яйцо варенное. Никита ревет не осознанно, платок на лице намок, прилипает ткань мокрая к коже — утирает дорожки слез грязными рукавами. «Было бы из-за чего ныть», — Юра закуривает затяжками глубокими, выдыхая сигаретный дым, — «Пошли, времени и так проебали много». Никиту поднимают за шиворот, как котенка, на ноги, держат за плечо крепко, чтобы не упал, и он разреветься пуще от всего накатившего хочет — что не бросили его посреди дороги, не растерзание мутантам, что не оставили в той помятой машине, ожидая её возгорания. Он спросить хочет робко о потерях провизии, но молчит, боясь, что молчание чужое может яростью обернуться. Никита груз, уцелевший в рюкзаке, на спину надевает, пошатываясь из стороны в сторону, от непривычной тяжести. Алое солнце за горизонт село, темень растелилась непроглядная, силуэты деревьев страшнее казались в ночи, устремляющие длинные извилистые ветви, что так похожи на руки дряхлой старухи, протягивающая их к небу, заволоченному облаками низкими. Руины некогда жилых домов остались позади, резко переходя в пустошь безжизненную и без бетонную. Кругом обуглившиеся деревья, ныне не скрывающие своей листвой и хвоей пожелтевшую высокую траву, что мерно качается из стороны в сторону под дуновением ветра, да дорога, что легла здесь как лента атласная, ровно и прямо. Никита шагает позади неслышно, на цыпочках, ступая по камням вдоль пустых дорог. Идут без света какого-либо, почти на ощупь и на слух, Юра не говорит совершенно, замолкнув на долгие часы, идут с тяжелыми грузами, так и не передохнув ни разу — Никита не жалуется, пусть с дышит тяжело, а легкие лопнут будто вот-вот. — Тут заправка… Недалеко… Заброшенная… — Юра шепчет тяжело, глотая воздух жадно, и видит Никита, как не только он от проблем с легкими страдает, — Там и привал… Сделаем. Никита кивает так и не решившись ответь вслух — не смог бы нормально мысль сформулировать, и дышал бы тяжело, задыхаясь от недостатка кислорода. Он, скрипя зубами, идти продолжает, не обращая внимания на головокружение и потемнение в глазах. Дышит через нос глубоко, считая мысленно: «Раз, два — вдох, три, четыре — выдох». Там вдалеке свет фонаря горит, мигающий и тусклый, но средь темени точно солнцем ощущается, он быстрее идти хочет, обгоняя Юру, но за руку его останавливают. — Не видишь, ту хуйню? — его голову поворачивают на другую сторону дороги, где совсем не вдалеке мутант стоит, внимательно смотрящий на дорогу. Никита сглотнул шумно, сердце быстрее застучало, а ладони вспотели — он готов был на всё что угодно, но только не очередной мутант. — Не ссы, пиздюк, разберемся, — Юра оружие в руках сжимает, сбрасывая полный тяжеленный рюкзак с провизией. Он целится издали, в тьме полной, командует тихо: «Если не попаду, беги со всех ног в самую темень, затаись и не шевелись», — Никита сказать, что-то хочет, но не может и слова вставить как слышит оглушительный выстрел, встревающий ворон, сидевших на останках от деревьев. Чудище на них точно смотрит пронзительным взглядом, завидев добычу новую: «Беги!» — кричат ему, и он, сбрасывая рюкзак тяжелый по пути, бежит что силы есть последние, кусая губы до крови. Дороги не разбирает, точно перепрыгивая высокую жесткую траву, царапающую ноги едва, бежит в тьму, где ни единого луча света нет. О камень спотыкается, кубарём валится на землю, под горку скатываясь, собирая ещё больше грязи и пыли на себя, вплетая в волосы травинки обломавшиеся — ползёт к дереву, прячась за ним, рот закрыв. Там позади него выстрелы доносятся, но всё заканчивается скоро, и ни слышно, ни крика, ни рёва. Никита выглядывает из-за ствола темного, в попытке разглядеть происходящее, но все размывается перед ним в дымке полупрозрачной — глаза щиплет снова, влага по щекам скатывается, платок с лица его потерян, а что происходит там, и понятия не имеет. Никита лицом в колени утыкается, стараясь как можно меньше звуков произносить, вспоминая не то бункер, что стал на эти месяца пристанищем для многих, не то дом родной, который он таковым никогда не считал. «Что, если Руслану все равно на меня, даже сейчас», — повторяет сам себе, вздыхая тяжко, давно зная столь простую истину. В груди сердце болезненно сжимается и щемит в груди — тут во тьме затеряться выйдет лучше всего, пропадя с глаз оставшегося человечества: «Руслан наверное и не помнит меня, конечно, зачем ему родной сын», — внутренний голос насмехается над ним же, поддевая за больное, расковыривая раны едва зажившие, давя на больное, прикладывая соли пут. Он не замечает, как перед ним фигура чужая появилась темная, игнорировать пытается, как и весь остальной мир. — Чего пиздюрим? — Юра говорит насмешливо, закуривая очередную сигарету, не беспокоясь о том, как трава здесь может загореться легко. — Ничего, — шмыгает он, отворачиваясь от сияющего во тьме как зарево огонь на кончике сигареты. Встаёт быстро, шагая к оставленным рюкзакам скоро, не оборачивает совершенно — его голова вся сомнениями роится, прогоняя прочь мысли другие. Они в тишине идут до заправки, Никита не обращает внимания на разговоры чужие, погруженный в думы тягостные и тревожащее — там далеко в бункере С-356, Руслан может и не ждать его вовсе, может прогнать, отказавшись от сына, тогда не сможет он там находиться, а возвращаться назад в одиночку — идея подобная суициду. Они садятся на одну из уцелевших скамьей, сбрасывая рюкзаки на землю — Юра округу проверяет взглядом тяжелым, рассматривая бензоколонки, цыкая: «Бензина совсем нет», — кругом тихо, небо светлее и прозрачнее становится с минутой каждой, утро медленно крадется к небу черному, и скоро солнце алое начнёт подниматься над землей безжизненной, паля беспощадно над головами тех, кто осмелился за пределы бункеров выйти. — Ну, нам теперь идти дней пять может до С-356, — Юра рядом садится, в рюкзаке ковыряясь в поисках чего-то, в мешке огромном банки и железки друг о друга стучат, привлекая внимания Никиты. Он из рюкзака достает две консервы с ещё не стершейся надписью «Тушенка», отрывает движением быстрым, за кольцо дернув, протягивая Никите банку, вилку чуть грязную протягивает, обтерев её платком все из того же рюкзака, сам абсолютно такую же банку открывает, щеки набивая как хомяк. Никита ест медленно, ковыряется больше — тушенка больше из жира состоит чем из мяса, холодная и вовсе вкуса не имеет, он не привередлив, но в горло ком и тошнота от мыслей всех скопившихся в голове и разуме неокрепшем. — Нам бы машину спиздить, а ещё патроны. — Я думаю, я зря пошёл туда, — Никита говорит тихо, перебивая, смотрит под ноги внимательно, — Руслан всё равно не будет рад меня видеть… И в чем тогда смысл… — Так, пиздюк, — легкий удар по спине, звонкий голос, Никита всё вспомнить пытался, когда Руслан пытался хоть раз ободрить его, а не закатывал глаза, игнорируя, как пустое место, — а ну нюни не распускай, найдём твоего батьку, подумаешь поссорились. — Да что вы знаете! — Никита кричит не со зла, от беспомощности собственной и не возможностью ничего с этим сделать, — Я ему никогда не был нужен! Ему чужой ребенок ближе был, чем собственный, и он спивался, игнорируя меня! Кричит сквозь слёзы, сглатывая слюну вновь и вновь, на него смотрят внимательно, с жалостью всё той же. — Ну, людям порой хуйня в жизни нужна, чтобы мозг работать стал. Ой, ты мне так сына напоминаешь моего, — вздох тяжелый, лицо собеседника посерело в один момент, и замолчал, смотря куда-то мимо травы и деревьев скрючившихся, — Мы ведь из-за хуйни поссорились, перед всей хуйней этой, сбежал. Ну и больше так и не видел я его. В глазах чужих слез нет, но видит Никита, как блестят очи в отсвете фонаря от непролитых слёз горьких, моргает Юра быстро, улыбаясь только шире: «Жив где-то, че с ним случиться может», — говорит быстро, но Никита в словах этих неуверенность слышит. — После всей хуйни такой понимаешь, что обиды, ссоры — параша это всё, быть может и батек твой беспокоится, да только не могли перевести тебя из одного бункера в другой, — он тему переворачивает, разговор о себе закрывая, переводя на Никиту. — А что, если нет? — Ну, тогда и нахуй тогда его, можешь тогда со мной в бункер А-56 пойти, там правда из детей лишь дочь моя, — Никита кивает рассеяно, не ревет больше. — Спасибо вам, — тихо добавляет он, что так четко слышно в столь гробовой тишине. *** — А почему вы с сыном поругались? А вы его тоже ищете? — Никита впервые за несколько дней длинной дороги спрашивает об этом, они идут медленно, палящее красное солнце голову печет, словно в пустыне, а воды всё меньше и меньше остается, во рту сухо все, будто песок там. В кроссовках старых камни забились, но Никита терпит, не обращая внимания на трудности все. За четыре дня ни одной машины не проехало. — Говорю же, из-за хуйни. — А искать ищите? — Ищу, — Юра отвечает односложно, устало, он кашляет с каждым днём все больше и больше, отхаркивая кровь, кашель чужой душераздирающий, пугает, Никита не лезет, смотрит только — у самого здоровье плохое, но за столько дней ходьбы, привык до ужаса, игнорируя боль во всем теле. Дорога давно сменилась разрытыми ямами неровными, камнями на камне, деревья и вовсе пропали, остались только выжженные поля, горящие сами по себе от солнца ядовитого и беспощадного. Никита идёт стойко — там до бункера С-356 всего ничего осталось, какой-то день ходьбы, по тропинкам узким, средь травы высокой, что до плеч ему достает. Он об Руслане больше не упоминал в слух, пусть и мыслили терзали его — все не покидало ощущение его, что отцу родному он не нужен совершенно. — Ты жив, Никитка? — Юра оборачивается на долю секунды, проверяя, не свалился ли позади него в обморок, но видя, как шагает Никита, отворачивается тут же. — Да, жив! — он звучит слишком громко, подскакивая от неожиданности, смотрит из стороны в сторону растеряно, будто только проснулся, — А почему мы идём по таким зарослям? — Меньше вероятность привлечь внимание мутантов, — Юра зевает, потягиваясь, кости точно разминает, — Они просто шастают там, где есть признаки цивилизации. — То есть они знают, где жили люди? — Без понятия, просто наблюдение за столько месяцев. — А это могут быть люди? — Никита спрашивает неожиданно даже для себя, вспоминая то, как от мутанта он прятался во тьме, как в черте разрушенного города их больше было, чем здесь, в поле чистом. Юра глядит на него удивленно, плечами пожимая: «Я не ебу за такое, ей Богу», — и дальше шагает вперед. *** Маленькое покосившееся здание, что больше конуру напоминает, с вывеской, где буквами огромными выведено «С-356» — Никита смотрит на коморку эту с воодушевлением и предвкушением, задыхаясь не от страха собственного, не от волнения. Совсем скоро он с Русланом встретится, совсем скоро поймёт — нужен ли отцу родному. Здание все ближе и ближе становится, с каждым шагом приближая не минуемое, вокруг на удивление безлюдно — ни солдат, охраняющих по периметру бункер, ни машин огромных, пусто, будто здание это заброшенное. Юра рядом идёт напряженно, смотря внимательно. Кругом тихо, слишком тихо для густозаселенного бункера. На входе их не встречает охрана, их никто не встречает, кроме железной толстой двери, которую и откроешь с первого раза. Юра тыкает на все кнопки подряд, пытаясь открыть дверь: «Добро пожаловать в С-356, мы надеемся на то, что вы будете в безопасности!» — механический голос приветствует их дружелюбно, сканируя лучом широким инфракрасным, огонёк зеленый на дисплее появляется, а дверь с тяжелым скрипом медленно и протяжно отворяется. «Надеемся на вашу безопасность», — повторяет механический голос. Они входят в коридоры тёмные и тихие, лишь тусклая подсветка освещает железные туннели, построенные людьми. Первое, что Никите бросается в глаза, это кровь, размазанная по полу, точно краской темной, второе, что ему бросается в глаза, трупы, валяющиеся то тут, то там. Застоявшаяся вонь в нос бьёт, ударом точным, он на колени падает, пачкая и без того грязные штанины ещё и в крови. Его рвет, от вида все, от запаха, но не кричит — дар речи потеря, смотря на баню кровавую, размазанную по бункеру некогда живому, горячая рвота по рукам растекается, липнет как сахар к коже. Юра медлит, не зная как реагировать, кивает в сторону выхода обеспокоено: «Уходим!» — Я не пойду, там… Там Руслан… Он может, — запинается, голос дрожит, встать пытается, сплевавая слюну от рвоты мерзкую с металлическим привкусом. — Тут убийца их всех может быть жив! — Я не могу уйти вот так просто! — Никита слышать не хочет, там отец его всего в нескольких мертах от него может быть, даже если и мертв, он тело его видеть Юра смотрит строго, но соглашается, не может идти против. Они медленно по коридорам шагают, каждый шаг их эхом сопровождается, кругом трупы и все застреленные, не растерзанные будто животными, все они убиты человеком из оружия, созданного для убийства людей. Поворот на лево, поворот на право, небольшая комнатка с множеством кроватей и валяющееся тело Руслана, бескровное все, мозги на вылет по стене пятном бесформенным остались. Никита на колени падает плача, задыхаясь — вот ведь Руслан, прямо перед ним лежит, точно, как тогда до падения, будучи пьяным, да только он теперь ничего не скажет. Никита хрипит, глотая слюни сопли, ревет навзрыд: «Прости, Руслан, прости», — вспоминает, как когда-то смерти ему желал, а теперь, ревет над телом холодным как в последний раз, и исчезли в момент один все обиды и непонимания — Руслан умер, и нет смысла больше пытаться искать одобрения его. — Реви сколько надо, — Юра к косяку прислоняет, смотря на картину эту, у него в руке в крепкой хватке нож охотничий наготове. Никита вновь склоняется над трупом, вспоминая детство безрадостное, и ревет только пуще. *** — Так значит ты Серегу не нашел? — Как видишь, Илюх. Они едут по дороге неровной, подпрыгивая на кочках которым ни конца ни края нет, а за решетчатым окном безжизненные поля размываются в картину единую. Никита чужой диалог в пол уха слушает. — Тебе кстати пизда от Московского, я не знаю как ты умудрился расхуярить машину так. — Не напоминай, — Юра ворчит вяло, поворачиваясь к сидениям задним, — Ну ты че Никит, обратно поедешь или к нам в бункер? — Я, — он замолчал на долю секунды, обдумывая ответ, — Я с вами, дядь Юр. И улыбается ярко и тепло, словно впервые в жизни.