Ла-Суфриер

      Тихо. Слышится только чужое дыхание рядом. Успокаивает. Голова в капюшоне лежит на чужом плече. Они сидят на бетонном полу, вытянув ноги вдоль темно-синей стены. Вниз каскад ступеней, вверх — тоже. Из маленького прямоугольного окна льётся оранжевый свет — признак пробуждения солнца. В его лучах на бедре покоится побитая кисть, переливаясь металлом колец на тонких пальцах. Чонгук аккуратно подныривает ладонью под чужую, тёплую, сплетаясь. Краем глаза он видит дрогнувший уголок губ на лице рядом. И сам расплывается в улыбке. Ещё сутки назад Чон и не думал, что у него будет хотя бы возможность вновь увидеть эту черную футболку с «LU» на груди и глаза, которые с нежностью смотрят прямо на парня. Сейчас, сидя близко друг к другу, они находятся выше себя прошлых, прислушиваясь к дыханию рядом.       Тогда, в воскресенье, всё шло, как обычно. Ничего, что могло бы намекнуть на бомбу. Но она была, давно лежала, покрывшаяся слоем пыли. Только они предпочли не замечать этого. Молчать. Фитиль тлел медленно и неумолимо. Внутри обоих. Когда он начал сыпать пеплом нити, не понял даже Юнги. Старший думал, что всё в относительном порядке, просто период такой, который нужно лишь пережить. При первой откровенной беседе Чонгук сам ведь согласился, что будет говорить, если почувствует себя недовольным или задетым. Это нормально: обсуждать свои эмоции. И, казалось, они делились друг с другом важным, но, видимо, не всем.       Началось всё как-то издалека, неясно, будто вражеское судно, притаившееся в тумане: не видно, однако предчувствие висело давящим камнем на шее. Вечером, после быстрой прогулки они неизменно поднялись на лестничную площадку. Здесь, между пятым и шестым этажами, ими был создан прозрачный купол соприкосновений двух вселенных. Своеобразное убежище. Только для них. Однако постепенно прежний свод трескался, обрастая ненужным грузом и превращаясь в вулканический. Вязкая лава скапливалась, затыкая все чувства. Место замурованных душ.       Лестницы часто пустовали: лифт тянул на себе бремя потока тел. Чонгук обнимал свои колени, рисуя на полу куском штукатурки цветы. Разговор не клеился. Конечно, иногда случались моменты молчания, обволакивающего вокруг приятным взаимопониманием; в такие часы они могли, не шелохнувшись, плыть вместе на одной волне без нужды в словах. Сейчас же тишина стояла напряжённая, словно строгий начальник за спиной, следя за каждым движением провинившегося. — Как у тебя на работе? — Нормально… — долгая пауза. — Как на тренировке? — Тебя больше ничего не интересует?       В ответ лишь вздернутая бровь и тяжёлый вздох. — Не читаю мыслей, что ты хочешь услышать?       Чонгук оторвался от рисования тигровой лилии и посмотрел в упор на безэмоциональное бледное лицо. — Забей. Тебе всё равно не интересно, зачем напрягаться.       Нахмуренные в недоумении брови и проблеск интереса в темных глазах. Юнги наконец вынырнул из себя и подключился к беседе. — А ты у нас за двоих решаешь, так, Чонгук? — саркастично-снисходительно, как и обычно в последние дни. — Нет, твоё поведение мне сказало, — раздражённо в ответ. — Моё поведение кричит лишь о том, как я чертовски устал. — Достало, ты постоянно оправдываешься этим, — резкий выдох сквозь зубы.       Земля задрожала. Такое всегда случалось перед извержением. — В смысле? — В прямом, тебе всегда по боку, о чем я рассказываю. Если я уйду сейчас, ты не заметишь даже, — сердито в лицо.       Младший демонстративно поднялся, бросая на пол кусок штукатурки, который рассыпался на мелкие осколки. — Чонгук, зачем ты всё искажаешь? Предлагаешь уволиться? Ты в своём уме? — с обвинением в голосе и возмущённо вскинутыми бровями.       Купол натягивался, внутреннее пламя бушевало, способное разорвать сдерживающие его оковы в любой момент. — Ты сам всё переворачиваешь, не говорил я такого! — нервно воскликнул на несколько тонов выше обычного. — Смеешь повышать голос на старших?! — Юнги тоже подскочил на ноги, глаза зло блеснули.       Губы младшего плотно сомкнулись, по щекам заходили желваки, вены проступили длинными змеями, словно кровь наполнилась ядом. — Да, смею, я не имею права выражать свои эмоции?! — мощный звук взрыва раздался вокруг, сопровождаемый выброшенной на много миль ввысь тефрой. Поток невероятной силы высвободился, точно повторяя очертания итальянской сосны — пинии. — Как же ты меня бесишь! Если я младше, за полноценного человека не считаюсь? Ещё что-то про равноправие втирал, ты ничуть не лучше моего отца! — закричал Чон, сжимая кулаки до побеления костяшек. — Причем здесь равноправие, это элементарное уважение, где твои манеры, Чонгук?! — вторил ему старший и сделал шаг вперёд, оттесняя Чона вниз по лестнице. Именно в этот момент шаткий баланс был нарушен. — Тебя волнуют только мои манеры, да? — внезапно горькая усмешка и заломленные брови. — Тебе плевать на мои чувства, хён, а я, как послушный твой хубэ, оправдывал тебя в своей голове, верил все эти три месяца, а ты ни черта не сделал и ничего не поменял!       Вулкан продолжал сыпать пеплом, хаотично запуская огненные обломки. — Заткнись, Чон Чонгук! — гаркнул Юнги, вновь становясь на ступень ниже. — Ненавижу! — Послушай сюда, или ты сейчас же успокаиваешься, или… — обрубил фразу Мин и угрожающе шагнул, вынуждая младшего отступить ещё ниже. — Или что, хён? В угол поставишь, как ребёнка? Или бросишь, как собаку свою?       Яркий звук пощечины отразился от стен, пулей попадая прямо в сердце. Большие чёрные глаза заблестели в лучах алого солнца. Свет обнажил истинное выражение лица: изогнутые в испуге брови и дрожащую нижнюю губу. Юнги опустился ещё на ступень ближе, но было уже поздно. Закат бил обоим в лица сигнальным красным. И Чонгук отвернулся, сбежал, пряча за пальцами всхлип и покрасневший нос. Мин стоял, не шелохнувшись, застыл, как изваяние костюма на морозе, с поднятой ладонью, которой коснулась пустота. Звенящая тишина резанула слух после хлопнувшей громко двери. Оглушенный, он закрыл глаза и опустил руку, впиваясь ногтями в кожу. Костяшки пальцев столкнулись с непробиваемой стеной.       Только потом, когда Юнги сел и проанализировал все прошедшие события, он осознал, каким самонадеянным идиотом стал. Чонгук за время, что они знакомы, ни разу не кричал и не проявлял агрессию; характером спокойный был, хоть тот ещё ревнивец и собственник, как выяснилось. Но это преходящее, юношеский максимализм, он таким тоже был. Мин не замечал изменений, поджатые постоянно губы, частые попытки дотронуться, которые пресекал сам же. И пропустил мимо момент, когда стал тем, кого презирал. Безразличным. Юнги ушёл, поднялся на свой этаж и вернулся в квартиру. Ему нужно было всё обдумать и переосмыслить.       По обыкновению, в понедельник вновь встреча с психоаналитиком, о сеансах с которым не знал даже Чон. Уже как месяц Мин ходил к нему, пытаясь разобраться в себе. Получалось только перемешать пазл, но собрать — никак. Лишь после взрыва старший осознал, что Чонгук имел право знать. Он сам не понял, как повесил замок молчания, а ключ выбросил. Но требовал дружелюбно распахнутой двери от младшего. Противоречие на противоречии.       Чон упоминал как-то про отца, его давление, но Мин не стал поддерживать разговор, был уверен, что тема не для обсуждения. Видимо, Юнги крупно ошибся. Чонгуку необходимо было выговориться, однако с его стороны младший не увидел заинтересованности или участия в своей жизни. Игнорирование — вот самое страшное. Ни презрение, ни ярость, ни ненависть не оставляют настолько бескрайнюю пустошь внутри, как равнодушие. Потребность в подтверждении того, что человек есть, существует как личность, была перечеркнута. И не только самим Мином, но и отцом Чона, как старший позже понял. Оттого и возник гнев — смещенная злость, так рассказывал психоаналитик. Вероятно, Чонгук вылил агрессию на старшего за обоих. Ведь на родителей нельзя злиться: неуважение. К чёрту эмоции, сиди и заталкивай их поглубже, замуровывая в камень, который потом давит. Юнги проходил это, никому не пожелает, потому и сбежал. Теперь, обдумав случившееся с холодной головой, он понял младшего. Мин не мог оставить всё, как есть.       И Юнги пришёл. Спустился, где осколки стены спрятали под собой прекрасные цветы. Он аккуратно расчистил пол, обнаруживая лилию в каменных веснушках. Парень сел рядом. Спустя минуту неровным почерком были выведены два слова, которые младший так и не услышал. Это был ответ, самый искренний за все недели, что они вместе, но совсем несвоевременный. И Мин принялся ждать. Время тягуче плыло, как за стеклом солнце, которое тонуло в горизонте. Красный клочок солнца падал на синий; смешиваясь, краска стен казалась тепло-фиолетовой.       Чонгук ждал его три месяца.      Значит, Юнги тоже подождёт.       Полоска света превратилась в тонкую леску, а потом и вовсе пропала. Место погрузилось в холодный полумрак. Мин не имел права просто взять и позвонить в дверь. Младший запретил, а он не мог нарушить данное ему слово. Телефон Юнги не брал: был принцип — важное обсуждать только вживую. И Чонгук знал об этом. Тьма наступала, лифт носился вверх-вниз, переправляя суетливых людей на этажи. Глаза сонно слипались, и спустя минуту старший погрузился в мир цветных пятен.       Тихо приоткрылась дверь и щёлкнула, закрывшись. Темень. Чонгук в носках бесшумно ступил по бетонному полу. До этого он лежал весь день на кровати, пусто пялясь в потолок, и размышлял. Стыд и вина сопровождали его по волнам дум. Младший наговорил много ранящих слов, а ведь Юнги по правде уставал, это было видно. Он сам платил аренду в одном доме с Чоном, хотя район был не из дешевых. Чонгук знал, что ради него старший переехал, прикрываясь выгодным местоположением. Юнги был плохим лжецом. Сам записывал треки, его хобби и дополнительные деньги. Но последний месяц перестал ими делиться. Совсем. Чон спросил один раз и решил, что Мин сам потом расскажет. Не осознавая своего поступка, младший просто скинул ответственность на него, как на хёна. За что сейчас себя корил. Он не имел права кричать на человека, который после двенадцатичасовой смены всё равно пришел на встречу лишь потому, что Чонгуку стало одиноко. Новой волной накатил стыд. Нужно было вернуться, но страх железно пригвоздил ко дну бездействия.       Так время перевалило за полночь. Спать Чон не мог. Измученный своими чувствами младший всё же покинул родную квартиру, тая в груди надежду, что он там был. В их месте. Он заглянул за угол: темная фигура расположилась на полу, прислонившись к стене. Это Юнги. Точно. Камень с шеи упал, утягивая за собой только пустую разорванную верёвку. Скользя рукой по стене, Чонгук сделал шаг, потом ещё, пока не оказался на одном уровне с Мином. Так они вновь стали равны. Он опустился рядом не дотрагиваясь. Чужие руки покоились сжатыми на животе. Чонгук аккуратно положил голову на плечо старшего. Спокойное дыхание рядом окутало теплом и комфортом. Юнги дождался.