Experimentum crucis

      Гаврила щерился нахраписто, и эта ухмылка — такой бунт Гавриловым же отутюженным брючкам да карандашикам, разложенным в пенале чуть ли не в алфавитном порядке. Не новичок в их разъёбанном десятом “а”, но список внутренних противоречий. “Вещи, которые я ненавижу⁠⁠: (1) вандализм, (2) ирония, (3) списки”. Вещи, которые ненавидел Андрей — то, как встаёт, лермонтовски прям, непокорно и безмятежно, когда Гаврила улыбается. Нежность из попсовых песен. Гаврила попсе предпочитал панк-рок, дрочку в олимпиадные задания и мефедрон, например.       За курением за гаражами Гаврила снял пиджак, подвернул трепетно рукава рубашки, в сгибах локтей пот и колодцы — такие, словно долбит Гаврила с рождения или по меньшей мере с детского сада. Надо было посмотреть ему в глаза, но смотрел Андрей на майски-сухой асфальт. Собрать его в горсти, как пугающую русскую землю, и раздавить — с шорохом и треском. А Гаврилу — за пазухой спрятать, чтоб светил рублём неразменным. Луною в окошко пятого этажа.       Гаврила молчал и молчал, все семь угрюмых уроков и два допа по литературе, минуты перекура, годы жизни в одинокости. Завёл прозрачных рыбок, чтобы искать того, кто поверит, — аквариум не пуст. Чтобы найти.       Не говорить нормально, только криво, хрипло, лукаво:       — Андро, да забей ты. Нестрашное это всё. Выживу, куда денусь. У меня теперь ты есть, понимаешь, да? —       — Пизда, Гаврил. В больничку надо тебе.       — Плавали, знаем. Получше план есть, Андро. Я просто чувствую, ну. Блин. Ты понять меня способен. Давай, пойдём нестрашного бахнем. Устроим тебе красивый первый раз, ё-моё, — и Андрей приподнял бровь, потому что не зря же тренировался перед зеркалом, пересматривая баттлы с Оксимироном. Известным английским геем.       И Гаврила закраснелся, стыдно, страшно, не мужски. И хихикнул.       — Давай, Андро, отличная тема, родители дачуют, я сычую, трава дымится, больше стаффа, меньше табака, полетаем, а, Дюш? Вместе, м?       Не надо было соглашаться совсем, но глаза у Гаврилы были цыганские, топкие, и такая в них была пустотища, будто май и всё хорошее взяли и отменили совсем. Вчерашнее пиво как-то неправильно перебродило и давало в голову вязко, волнами. Громко пахло сиренью и Андреевым похмельем.

ххх

      Смех и грех, тишина и лебеда, десятая жизнь, восьмое чудо света. Шмаль была по вкусу и запаху похожа на лето в деревне, копчёную рыбу, полынь, солнце. Стягивала кашлем лёгкие и гортань.       Гаврила извинялся, что хуёво пролечена. Кашлял тоже, но скорее из солидарности.       И когда жутко-евроремонтная кухня приобрела лёгкий оттенок притона, Гаврила расправил плечи, из воробушка шуганого превратившись почти в свободного человека.       Андрей пытался его рисовать, но карандаш валился из счастливых лёгких рук, и Гаврила всё вихрился и тёрся рядом, заварил чаю, поставил почему-то Гуфа, заржал, сполз к Андрею на пол и притёрся бедром, упал близко-близко к лёгким рукам и задроченному скетчбуку, где расцветал кривоватый Гаврила-вурдалак.       За блокнот Андрей держался, как утопающий за балку. Мир звенел, и эрекция ощущалось равно радостью и бременем, болью почти.       Гуф бубнил про что, что зима началась в сентябре и закончилась в мае. Гаврила прекратил вертеться, подобрался весь и брякнул ни к чему вроде бы:       — Моя зима кончилась, когда ты пришёл. Кончится, то есть, ё-моё. Пока ещё не. Но я брошу, Андро-о-о. Обязательно.       И наклонился, и боднул головой угол скетчбука, кривоватый Гаврила перелистнулся и обнажил Гаврилу голого, который позавчера приснился, и Андрей ломанулся зарисовывать, не подрочив даже, — увековечивать Гаврилу в ошейнике и белой рубашке драной, и больше ничего, ладно, возможно, сквозь прорехи, — следы от верёвок, похожие больше на вскрытые кровавые мозоли.       И Гаврила захлопал ресницами и заржал, как золота рассыпал, — с грохотом.       — Чё ж ты сразу не сказал, Андро, блин.       И, не дождавшись ответа, прижался губами к застиранной джинсе в вечных пятнах от масляных красок и пива. Обслюнявил тщательно.       — Я так-то по яйцам метил, но промахнулся чутка, Андро. Извиняй. Головка всему голова, блин.       Не надо было целовать его, не надо было.       Не надо было лапать за тощие бока и говорить запалисто, хрипло: “моё, моё”.       Для спокойствия понять надлежит — никто никому не принадлежит.

ххх

      Гаврила сменил стрелки на брючках на стрелки как у Арианы Гранде — жирные, мрачные. Ушёл из дома. И открыл пах, паховые вены то есть. В колодцы можно было бросить по монетке.       Аккуратные тетрадки обратились в смятый листик по всем предметам. На листике Андрей дрожаще и нежно вывел: “попробовать хочу одно. не объёбывайся сегодня в школе и после уроков, пожалуйста. приходи вечером. мама в командировке”.       Завертелся Гаврила так, что цепанул панковскими дермантиновыми штанами щепку на стуле, штаны подрал и всю перемену на этот счёт матерился, трогательно пытаясь прикрыть учебником по геометрии — одновременно и дырку на бедре, и кое-что другое.       Кайф или больше.

ххх

      Ремнём Андрей его приковал натурально к обшарпанной батарее, как в старом пугающем анекдоте. Туго и злобно стянул. И зрачки проверил. Зрачки были нормальные, не болты, привычные болты последних времён — на уроках, дома, на концертах, да хоть ядерная война, Гаврила бы всё равно вмазался. Но сегодня не вмазался.       Поэтому Андрей трогал-трогал-трогал. Гладил. Целовал влажно, шлюхански, будто не Гаврилу под себя стелил, а сам стелился и ласкался мокрой тишиной апрельских полей. И говорил — хорошая ты собака, Гаврил. Бездомная только. Но будешь моя собака, а моим собакам из уколов только прививки положены, ага?       И Гаврила кивал заторможенно и упрямо. Завизжал, когда Андрей начал кусаться — не игриво, а по-настоящему, словно не связанного одноклассника грыз, а вырывался из лап насильника сам.       Гавриле в рот пришлось упихнуть несколько пальцев, чтобы не шумел. Гаврила шумел всё равно, стонал ненормально, заполошно.       Не надо было давать Гавриле смачного и стремительно-нежного леща по правой щеке. Гаврила рассказывал, что батя его бьёт. Не надо было. Могло закончиться слезами или чем-нибудь ещё неподобающим.       Вместо этого Гаврила кончил, дёрнувшись эпилептически, улыбаясь блаженно. И подставил левую.       На пальцах у Андрея остались смешные и болючие следы Гавриловых зубов.

ххх

      Гаврила переламывался четыре дня.       Пот, кровь из носу и растерянность.       Синяки на пальцах сходили медленно, выплавляясь из глубокого фиолетового в жёлтый.       На Гавриле синяки не сходили больше никогда.

ххх

      Ошейник обнимал шею третий год как. Майски пахло мефом — на Думской, в универе, в Купчино, и горел курсовик, и стягивало ожиданием Рая виски и ебальник.       Гаврила вышёл с группы, прихлёбывая с отвратительной громкостью растворимый кофеёк. Жетончик блестел на треморной ладони чем-то нереальным, как ведьмовской артефакт из Анреевых комиксов. “1095 дней трезвости”.       Андрея публиковали уже примерно везде. С гречки — на сраное киноа. Киноа было на вкус чистый картон, как и гречка. Андрею вообще всё было на вкус картонной похлёбкой. Разгребая Гавриловы боли и урабатываясь в свободное от Гаврилы время, Андрей всё-таки ёбнулся, хоть и не так прочно, как некоторые. Перед первым сеансом терапии Андрей почти тряяся, в Гаврилу вплавлялся, может ну нахер это всё и так выберусь а. После десятого сеанса Андрей начал заново учиться радости, как учатся ходить жертвы аварий. И зачем-то припёр домой фикус. Фикус назвали Поручиком, как в анекдоте.       На Гавриловы короткометражки всем было похуй. Гавриле было похуй на похуй и на содержанство своё же. Он променял свои привычные пятьсот грамм и два грамма — на тысячу-сколько-то-там дней трезвости. Всё ещё не бросил шарагу. Держался. Мефом пахло везде, но объёбаться не хотелось, хотелось домой, —       дома мытые полы, чай, пироги, горящие дедлайны, но пренебречь, —       дома можно будет похвастаться жетоном, ёбнуться на колени, попросить, “давай, Гаврил, просто попроси”, — каждый раз нихуя не просто, но тем правильней, тем больнее, —       попросить, хихикая дурацки, себя перебивая, Дюш, пожалуйста-пожалуйста, у меня с утра плаг в жопе, Дюш, я ёбнусь, если ты прям щас не, я уроки потом сделаю, честно, и курсач додрочу, и к парам всё-всё, просто сегодня я опять отвратительно трезвый и отвратительно твой, а что ты на антидепрессантах часами кончить не можешь, это только к лучшему, Дюш, сам знаешь, сколько мне надо любви, чтобы не тянуло упороться, когда вокруг такая весна, и в каждой городской щели по тайничку со счастьем задёшево.